Perversion, humor and sublimation
Barbieri, Cibele Prado. Perversão, Humor e Sublimação. Estudos de Psicanálise, no. 32, 2009, pp. 39–44.
Аннотация: В статье рассматривается завершение анализа через соотнесение сублимации, перверсии и юмора. Автор показывает, что интеграция нехватки и утрата Другого могут стать источником творческого, освобождающего юмора, тогда как в иной форме финала анализа субъект лишает Другого значения, и результатом становится юмор циничного типа.
Ключевые слова: юмор, перверсия, сублимация, завершение анализа.
Занимаясь в последнее время темой перверсии, я обнаружила любопытный парадокс. Перверт, как известно, выбирает непосредственное удовлетворение частичных влечений через механизм отрицания (Verleugnung), и всё же именно великие перверты подарили миру величайшие произведения литературы и искусства, которые психоанализ рассматривает как результат сублимации (Millot, 2004).
Рудинеско отмечает, что перверт обладает исключительным даром двигаться между возвышенным и отвратительным, превращая это в подлинное искусство.
Как существовал бы наш мир без Сада, Мисимы, Жана Жене, Пазолини, Хичкока и множества других, подаривших нам самые утончённые творения? И что бы мы делали, если бы не могли назначить козлами отпущения — то есть первертами — тех, кто берёт на себя смелость выразить в странных поступках неприемлемые влечения, таящиеся в нас самих и вытесняемые нами (Roudinesco, 2008, с. 13)?
Фрейд (1905) описывает сублимацию как процесс, относящийся к объектному либидо, при котором инстинкт находит направление к иной, более отдалённой цели, нежели сексуальное удовлетворение. В 1914 году он пишет, что сублимация представляет собой возможный выход — способ удовлетворения этих требований без участия вытеснения. В 1917 году Фрейд связывает сублимацию с возможностью десексуализации частичных влечений, ограниченных цивилизацией, — так, чтобы влечение могло быть удовлетворено в рамках её интересов, не подчиняясь её ограничениям.
В 1923 году, в Я и Оно, Фрейд возвращается к теме сублимации и пишет:
Превращение объектного либидо в нарциссическое, совершающееся таким образом, подразумевает отказ от сексуальных целей, акт десексуализации — и потому представляет собой разновидность сублимации. Возникает, однако, вопрос, стоящий особого внимания: не является ли это универсальным путём сублимации, не происходит ли всякая сублимация посредством Я, которое сперва превращает объектное сексуальное либидо в нарциссическое, а затем, возможно, придаёт ему новую цель.Предстоит рассмотреть, не могут ли и другие судьбы влечений быть следствием этого превращения, — например, не вызывает ли оно расщепления ранее слитых влечений.
Как тогда понять, что перверт, который, казалось бы, отрицает и нарушает закон цивилизации в поисках удовлетворения, прибегает к тому самому пути отклонения, который ведёт к сублимации?
Возможно, именно благодаря способности обходить препятствия на пути удовлетворения влечений, перед лицом невозможности совершить акт, перверт оказывается вынужден выразить в другом действии своё отрицание кастрации, переходя к заместительному удовлетворению, которое в итоге раскрывается как творческий акт, как объект-репрезентация Вещи. Пример Сада подтверждает эту гипотезу: в годы заключения он создал множество литературных произведений (Lacan, 1988; Roudinesco, 2008).
В Семинаре о переносе Лакан (Lacan apud Fleig, 2008, с. 65) пишет:
Если общество в силу действия цензуры вызывает форму дезагрегации, которую мы называем неврозом, то в противоположном направлении — направлении работы, созидания, сублимации — можно рассматривать перверсию, когда она выступает как продукт культуры. Так замыкается круг: перверсия вносит элементы, движущие общество, а невроз способствует созданию новых форм культуры.
Это лакановское утверждение может показаться парадоксальным, однако именно из удовлетворения частичных влечений рождаются те элементы, что формируют общество — запрет, цензуру и закон.
Очевидно, что цивилизация строится на ограничении влечений, и именно в сублимации, равно как и в перверсии, проявляется особое знание — умение очертить контур запрета, чтобы обуздать наслаждение, достичь удовлетворения и нарциссического превосходства над кастрацией (Lacan apud Fleig, 2008).
Лакан понимает сублимацию как операцию символизации объекта влечения, в ходе которой объект возводится к достоинству Вещи (Lacan, 1988). Эта формула описывает переход от объекта — причины желания (объектов a, покрывающих Вещь [Das Ding]) — к объектам самого желания и определяет сублимацию как метафорический скачок, включающий акт репрезентации и творения. Иными словами, в процессе сублимации нечто из Реального вступает в порядок Символического.
Если следовать определению Андре (1995, с. 311), перверсию можно рассматривать как особую форму дискурса, в которой отрицание действует как «специфическое отношение субъекта к языку». Тогда становится понятнее, как сублимация и перверсия соотносятся между собой в сфере дискурса.
Нечто подобное происходит и в юморе. Юмор, как привилегированный способ достичь удовлетворения, которое в ином случае оказалось бы под властью вытеснения, отрицания или других защитных механизмов, по Фрейду, есть смещение аффекта — переход аффекта от одной репрезентации к другой.
В статье 1927 года, «Юмор», Фрейд пишет:
[…] Юморическое удовольствие рождается из экономии аффекта, из сдержанности эмоциональных затрат.
[…] Подобно остротам и комическому, юмор несёт освобождающее действие, но в нём присутствует особое величие и возвышенность, которых лишены другие формы интеллектуального удовольствия. Это величие коренится в торжестве нарциссизма, в уверенном утверждении неуязвимости Я. Отказываясь поддаваться вызовам реальности, Я не желает позволить принудить себя к страданию. Оно утверждает, что травмы внешнего мира не способны его поколебать, и превращает эти травмы в источник удовольствия.
Именно этот последний момент составляет сущностный элемент юмора.
Следует уделить особое внимание теме аффекта, поскольку именно он служит важным различающим элементом между остротой, комическим и юмором.
В своей магистерской диссертации по инженерии производства (УФСК) Мне больно, когда я смеюсь: психоаналитическое исследование комического, остроты и юмора (2001, pdf) Беатрис Васконселос проводит оригинальное исследование, в котором соотносит комическое с воображаемым, остроту — с символическим, а юмор — с реальным.
Она отмечает у Фрейда решающую роль образа в формировании комического, языка — в создании остроты, и аффекта — в порождении юмористического удовольствия.
Как она пишет:
В тексте Фрейда отчётливо проявляется акцент на сравнении образов — характерной особенности комического. Такое сравнение означает, что человек смеётся над другим, испытывая кратковременное или устойчивое чувство превосходства. Это раскрывает воображаемое измерение, основанное на сходстве, примирении с подобным и высмеивании отличающегося.
Острота — модель бессознательного — есть игра, развернутая в языке, игра самим языком. Именно поэтому она требует присутствия третьего, способного понять её, — без этого острота невозможна.
Она утончает язык, делает значимым самого слушателя, но не обязывает к какому-либо союзу с ним.
Именно это обращение к символическому, это оттачивание языка, его обход и обман, это разоблачение бессмыслицы внутри смысла — и составляет сущность остроумного процесса.
Если говорить о юморе, то его основной признак — смещение аффекта. В фрейдовском понимании слово «аффект» вовсе не обозначает мягкость или нежность; в нём нет ничего сентиментального. Оно означает скорее состояние затронутости, вовлечённости во что-то, — воздействие идеи, которая оказывается невыносимой.
Когда комическое не способно выдержать воздействие аффекта, а острота его скрывает, юмор, напротив, встречается с ним и превращает в свой ресурс. Он противостоит боли, травме, невыразимому — всему, что относится к Реальному, — и рождает не хохот, а улыбку, потому что юмор не кричит. Эта улыбка — форма смеха, которая разделяет бедность, ошибки, чуждое, живущее в субъекте. Не является ли юмор смехом перед тем, что невозможно выразить словами? Парадоксальным образом в этом и состоит его величие: юмор действует на границе непостижимого, перед лицом бессмысленности Реального.
Убежать (комическое), скрыться (острота), бросить вызов (юмор) — это малая, но реальная возможность радости, делающая субъекта более человеческим, менее отчаявшимся. И хотя часто говорят: «много смеха — мало рассудка», в смехе заключена своя мудрость. Возможно, это мудрость, рождающаяся из самого отсутствия рассудка — из той нехватки, которую психоанализ признаёт структурирующей.
В остроте мы пребываем в пространстве символического — в области языка, где аффект к другому скрыт. Смех здесь выступает как разрядка аффекта, принадлежащая и тому, кто произносит остроту, и тому, кто её воспринимает, но при этом сам аффект остаётся завуалированным.
В сфере комического доминирует воображаемое — образ жалкий, нелепый, чуждый, иной, и именно потому смешной. Здесь различие становится предметом отвращения: используется преувеличение, странность, бессмыслица, чтобы обозначить дистанцию от подобного, признанного нормальным. Комическое выступает как мгновенная разрядка: субъект испытывает облегчение, потому что он — не этот другой: «лучше он, чем я», потому что Я не может вынести положения насмешки.
В юморе, как и в сублимации, происходит перенос чего-то из сферы невыразимого в форму высказывания, то есть в регистр языка. По словам Лакана, язык обретает «высшую действенность, когда способен сказать что-то, говоря о другом» (Lacan, 1987, с. 156).
Юмор — это особый способ обращения с Реальным, обходящий невозможность прямого удовлетворения — будь то влечения к смерти, эротического желания или столкновения с тем, что в Реальном чуждо, ужасает и непостижимо. В этом смысле юмор можно понимать как отклонение, которое смягчает тревогу, позволяя достичь пусть косвенного, но подлинного удовлетворения; как допустимую трансгрeссию — вызов, который одновременно оспаривает и раскрывает закон, признаёт желание и создаёт форму возможного удовлетворения.
О том же идёт речь и в перверсии: субъект через свой акт создаёт форму удовлетворяющего выхода из тупика между желанием и запретом, сталкиваясь с угрозой кастрации. Логическое отклонение, которое отрицание вносит в дискурс, и тот контрсмысл, посредством которого перверт лишает закон его силы, — всё это опирается на то же свойство языка: «сказать одно, говоря другое».
Так перверт, порой с долей юмора, достигает торжества своего нарциссизма и уверенного утверждения неуязвимости Я, которое отказывается поддаваться вызовам реальности и позволять себе страдание.
Это показывает, насколько перверсия — тёмная часть нас самих, говоря словами Рудинеско, — оказывается нам близкой и узнаваемой. Более того, Меллман (apud Fleig, 2008, с. 110) в статье «Высший перверт» утверждает, что перверсия является нашим естественным пространством внутри социального устройства современности:
Следовало бы признать, что, возможно, причина, по которой мы не всегда ясно видим перверсию, в том, что мы ещё не осознали: она превратилась в наше естественное пространство. Сегодня социальное устройство в значительной степени основано на перверсии — на отказе признавать субъектность другого хоть малейшим препятствием для власти или наслаждения, независимо от того, что он существует как субъект. Главное, чтобы он выполнял возложенную на него задачу — без пределов, без барьеров, без границ. Такой механизм стал частью нашей современной физиологии: мы почти не замечаем, насколько полностью погружены в него, — перверсия стала самой средой, в которой мы живём.
Если в перверсии не существует границы или предела для наслаждения тем, с кем мы имеем дело, то именно в этом мы можем различить юмор, сублимацию и перверсию. В этих сближениях, которые мы проводим, вырисовываются различия, их разделяющие.
Юмор, если понимать его в наиболее высоком смысле, не выражает покорности. Он — жест мятежа и вызова, но при этом способен признать и интегрировать конституирующую субъекта нехватку — ту самую, которой перверт распоряжается, отрицая её существование. Важно различать конец анализа, где юмор возникает как результат интеграции нехватки и освобождения от наслаждения Другого — ведь не существует другого, способного ответить за Реальное, — и его пародию, в которой циничный юмор становится инструментом манипуляции, соблазнения и лишения другого субъектности, ради большего и свободного наслаждения, избавленного от ограничений кастрации. В первом случае мы приближаемся к сублимации; во втором вступаем в пространство перверсии (Barbieri, 2003; 2007).
Таким образом, мы нередко наблюдаем, если не саму перверсивную структуру, то, по крайней мере, перверсивное поведение как черту, проявляющуюся в истерических конфигурациях у субъектов, чья аналитическая работа якобы подошла к завершению, и, как предполагается, даже позволяет им претендовать на роль аналитиков. Юмор, используемый здесь как способ провозгласить несуществование Другого, на деле оказывается приёмом, служащим отрицанию нехватки; инструментом, поддерживающим фаллическую позицию, торжество нарциссизма и уверенное утверждение неуязвимости Я. Если вытеснение нехватки во имя иллюзии собственной фалличности не решает истерическую дилемму, то юмор помогает отрицать её реальность. Оттого мы столь часто видим перверсивные акты у «примерных истеричек», а иногда путаем перверсию, замаскированную под истерию, — ведь перверт умеет обольщать и соблазнять, когда это необходимо, чтобы удержать своё высказывание (Barbieri, 2003; 2007).
Важно, чтобы хотя бы аналитики, даже находясь в этой среде — как напоминает Меллман, — ясно видели перверсию, присутствующую вокруг них как естественную часть их пространства. Задача аналитика — не оправдывать и не поддерживать такие позиции, в которых субъект, наделённый предполагаемым знанием о наслаждении и его клинике, сам себя уполномочивает и предлагает другому как аналитику, наслаждаться им — будь то в качестве анализанта, ученика или помощника, — обнаруживая притворство, которое можно назвать исключительно перверсивным (André, 1995).
Таким образом, механизм юмора может выступать как отклонение, помогающее управлять тревогой перед Реальным — в качестве сублимирующего процесса, — но также способен обернуться отрицанием, которое не только защищает субъекта от обнажения его хрупкости, но и побуждает другого к сотрудничеству через обаятельный образ комического — наивного, простоватого, отличающегося. В первом случае это символическое решение, признающее нехватку; во втором — воображаемое, её отрицающее.
Как бы то ни было, юмор всегда создаёт дискурс — даже тогда, когда остаётся безмолвным. Через него субъект может скользнуть прочь от своей судьбы, то есть от Реального, немого, глухого и слепого, — в пространство удовольствия, речи, смеха, улыбки. И потому я завершаю с удовольствием, обращаясь к строкам Аделии Праду (1996, с. 22):
Antes do nome
Não me importa a palavra, esta corriqueira.
Quero é o esplêndido caos de onde emerge a sintaxe,
os sítios escuros onde nasce o ‘de’, o ‘aliás’,
o ‘o’, o ‘porém’ e o ‘que’, esta incompreensível muleta que me apoia.
Quem entender a linguagem entende Deus
cujo Filho é Verbo. Morre quem entender.
A palavra é disfarce de uma coisa mais grave, surda-muda,
foi inventada para ser calada.
Em momentos de graça, infrequentíssimos,
se poderá apanhá-la: um peixe vivo com a mão.
Puro susto e terror.
До имени
Мне не важно слово — это обыденное.
Жажду великолепного хаоса, из которого рождается синтаксис,
тех тёмных мест, где возникают «из», «впрочем»,
«тот», «однако» и «что» — эта непостижимая подпорка, на которую я опираюсь.
Кто постиг язык, постиг Бога,
чьим Сыном является Слово. Тот, кто понял, умирает.
Слово — обличие чего-то более тяжёлого, глухого, немого;
оно было изобретено, чтобы молчать.
В редкие мгновения благодати
его можно поймать — как живую рыбу рукой.
Чистый испуг и ужас.
Литература
André, Serge. A Impostura Perversa. Rio de Janeiro: Jorge Zahar, 1995, pp. 311–312.
Barbieri, Cibele. “A Postura Perversa é a Impostura.” Estudos de Psicanálise, Círculo Brasileiro de Psicanálise, Aug. 2007, vol. 30, pp. 35–42.
Barbieri, Cibele. “O Viés Perverso da Sexualidade.” Cógito, Círculo Psicanalítico da Bahia, 2003, vol. 5, pp. 11–17.
Fleig, Mauro. O Desejo Perverso. Porto Alegre: CMC, 2008.
Freud, Sigmund. “Tres Ensayos para una Teoría Sexual” (1905). Edição Eletrônica Brasileira das Obras Psicológicas Completas de Sigmund Freud. Rio de Janeiro: Imago, CD-ROM.
Freud, Sigmund. “Sobre o Narcisismo: Uma Introdução” (1914). Edição Eletrônica Brasileira das Obras Psicológicas Completas de Sigmund Freud. Rio de Janeiro: Imago, CD-ROM.
Freud, Sigmund. “Conferências Introdutórias sobre Psicanálise” (1916–1917). Edição Eletrônica Brasileira das Obras Psicológicas Completas de Sigmund Freud. Rio de Janeiro: Imago, CD-ROM.
Freud, Sigmund. O Ego e o Id (1923). Edição Eletrônica Brasileira das Obras Psicológicas Completas de Sigmund Freud. Rio de Janeiro: Imago, CD-ROM.
Freud, Sigmund. “O Humor” (1927). Edição Eletrônica Brasileira das Obras Psicológicas Completas de Sigmund Freud. Rio de Janeiro: Imago, CD-ROM.
Lacan, Jacques. “Kant com Sade.” Escritos. Rio de Janeiro: Jorge Zahar, 1988, p. 780.
Lacan, Jacques. O Seminário, Livro 3: As Psicoses (1955–1956). Rio de Janeiro: Jorge Zahar, 1987, p. 156.
Lacan, Jacques. O Seminário, Livro 7: A Ética da Psicanálise. Rio de Janeiro: Jorge Zahar, 1988, p. 239.
Lacan, Jacques. O Seminário, Livro 8: A Transferência. Rio de Janeiro: Jorge Zahar, 1992.
Millot, Catherine. Gide, Genet, Mishima: Inteligência da Perversão. Rio de Janeiro: Companhia de Freud, 2004.
Prado, Adélia. “Antes do Nome.” Poesia Reunida. São Paulo: Siciliano, 1996.
Roudinesco, Élisabeth. A Parte Obscura de Nós Mesmos: Uma História dos Perversos. Rio de Janeiro: Jorge Zahar, 2008.
Vasconcelos, Beatriz P. J. Só Dói Quando Eu Rio: Um Estudo Psicanalítico sobre o Cômico, o Chiste e o Humor. Dissertação de Mestrado, Programa de Pós-Graduação em Engenharia de Produção, Universidade Federal de Santa Catarina, 2001.
Источник: https://pepsic.bvsalud.org/scielo.php?script=sci_arttext&pid=S0100-34372009000100005#4