Есть фраза, которую психологи слышат постоянно: «Я понимаю, что его нет. Но я не могу отпустить».
Обычно за этим следует стандартный набор интерпретаций: непрожитое горе, фиксация, избегание реальности.
Но если отнестись к этим объяснениям как к гипотезе, а не к истине — они начинают трещать.
Потому что данные из Trends in Neurosciences указывают на гораздо более неудобную вещь: в ряде случаев мозг не «отпускает» не из-за слабости — а потому что продолжает «хотеть».
В большинстве моделей психотерапии есть негласное допущение: если человеку больно — он избегает.
Но при пролонгированном горе происходит противоположное. Человек снова и снова возвращается к утрате.
Не случайно. Не из-за «ошибки».
А потому что: активируется система вознаграждения, а не только система страдания.
И здесь возникает вопрос, который обычно стараются не задавать: а что, если клиент не «застрял», а подкрепляет это состояние?
Клиент после утраты партнёра.
Он не избегает воспоминаний. Он их систематически воспроизводит.
Голосовые сообщения. Фото. Внутренние диалоги.
Каждый раз — облегчение. Каждый раз — усиление привязанности.
Если смотреть через классическую оптику — это «нездоровая фиксация».
Если смотреть через нейробиологию — это замкнутый цикл вознаграждения.
И тогда возникает неудобный вывод: часть терапевтических интервенций может не помогать, а усиливать процесс.
Исследование показывает: у таких клиентов снижается чувствительность к другим источникам удовольствия.
Не в абстрактном смысле, а буквально: мозг хуже реагирует на позитивные стимулы.
Теперь попробуйте соединить это с практикой.
Клиент говорит: «Мне ничего не интересно».
Терапевт отвечает: «Нужно возвращаться к жизни».
Но для мозга это звучит иначе: «Переключись на то, что больше не воспринимается как значимое».
И именно здесь часто возникает тупик терапии.
Пролонгированное горе официально отделяют от депрессии и ПТСР.
Но если смотреть глубже, картина размывается.
Да, есть различия. Но ключевой элемент — стремление к утраченной фигуре (yearning) — делает это состояние уникальным.
И именно этот элемент больше всего сближает горе… с зависимостью.
Это сравнение раздражает многих специалистов. Но его становится всё сложнее игнорировать.
Клиент может быть «живым» только в одном контексте — когда говорит о том, кого потерял.
Всё остальное — эмоционально обнулено. Это не просто сильная привязанность.
Это селективная работа психики, где один объект удерживает всю систему значимости.
Если эта модель хотя бы частично верна, то задача терапии меняется.
Речь уже не только о «проживании боли». А о более сложной работе:
🔹 размыкание цикла «поиска утраченного»;
🔹 постепенное восстановление способности получать значимость из других источников.
И здесь возникает неприятный вопрос: а не слишком ли рано мы начинаем «поддерживать контакт с чувствами», не понимая, что именно мы усиливаем?
Авторы исследования прямо указывают: данные неоднородны, выборки небольшие, часть выводов основана на интерпретациях.
То есть корректная позиция — не «это доказано», а: это направление, которое ставит под сомнение привычные модели.
Возможно, самая неудобная мысль здесь такая: некоторые клиенты не могут отпустить не потому, что не справились с болью, а потому что их мозг продолжает искать то, что уже невозможно получить.
И тогда вопрос уже не в том, «почему он страдает».
А в том: почему это состояние продолжает подкрепляться — и кто (или что) его поддерживает.
Bryant R. A., Breukelaar I. A., Korgaonkar M. K. A neurobiological perspective on prolonged grief disorder. Trends in Neurosciences 49, 173–184 (2026). https://doi.org/10.1016/j.tins.2026.01.001
Обзор исследования:
Trends in Neurosciences (March 2026)