Ох, как прав был Ларошфуко, когда сказал «наше раскаяние — это обычно не столько сожаление о зле, которое мы совершили, сколько боязнь зла, которое могут причинить нам в ответ». И ведь это злит.
Мы привыкли думать о себе хорошо. Нам нравится верить, что внутри у нас есть какой-то моральный компас. Совесть. Душа. Что когда мы говорим «прости», это исходит из чистого источника осознания своей вины.
Чушь. Полная ерунда. Психика — штука, экономная. Она не тратит энергию на абстрактные страдания. Всё, что мы делаем, имеет цель. И цель раскаяния — это защита. Не того, кого мы обидели. А нас самих.
Посмотрите на ребёнка. Он разбил вазу. Дорогую, мамину любимую. Он рыдает. Размазывает сопли по лицу, кричит «я больше не буду». Вы думаете, ему жаль вазу? Ему жаль искусство? Да неужели... Ему страшно. Он видит нахмуренные брови отца. Видит ремень или угол. Его раскаяние — это попытка купить себе амнистию. Или хотя бы скостить срок.
Мы вырастаем, но механика не меняется. Меняются только декорации. Представьте классического изменника. Мужчину, которого поймали с поличным. Он ползает в ногах, дарит цветы, клянётся в любви. Выглядит раздавленным. Он правда сожалеет? Да. Но о чём?
Он не сожалеет о том, что причинил боль. Если бы сожалел, не изменял бы. Или делал бы это так, чтобы комар носа не подточил. Нет. Он сожалеет о том, что его комфортный мирок рушится. Он боится развода. Делёжки имущества. Алиментов. Потери статуса «порядочного семьянина». Боится, что ему придётся самому стирать носки и искать съёмную квартиру.
Его «прости», это не акт любви. Это тормозной путь перед бетонной стеной реальности. Раскаяние — это сигнальная ракета. Мы запускаем её, когда понимаем: ответка неизбежна. Это белый флаг. Мы машем им, чтобы по нам перестали стрелять.
Это чистая этология. В стае приматов, если ты накосячил перед альфой, у тебя два пути. Получить по голове и быть изгнанным. Или принять позу подчинения. Скулить. Подставить шею. Показать: «Я не опасен, я понял своё место, не убивай».
Наше культурное, возвышенное «я осознал свою ошибку» — это и есть то самое приматное подставление шеи. Метафорически выражаясь, раскаяние — это подушка безопасности. Она не чинит машину, которую вы только что разбили. Не отменяет аварию. Она нужна только для одного: чтобы ваша собственная физиономия не превратилась в фарш об руль. Вы используете её, чтобы смягчить удар по себе.
Звучит цинично? Возможно. Но попробуйте вспомнить хоть один случай, когда вы извинялись перед человеком, который вообще никак не мог вам навредить. Ни физически, ни репутационно, ни эмоционально. Перед тем, от кого вы никак не зависите. Вспоминаю одну монахиню, которая каялась лишь за то, что стояла в проходе и думала, что мешает другим.
Такое бывает крайне редко. И обычно мы называем это «святостью». А в обычной жизни работает закон рынка. Ты совершил зло — ты создал долг. Твоё раскаяние — это попытка реструктуризации этого долга.
«Я сожалею» переводится как «Пожалуйста, не наказывай меня на полную катушку». Это не значит, что мы плохие. Это значит, что мы живые. Мы запрограммированы избегать боли. Страх возмездия — мощнейший мотиватор. Куда мощнее, чем эфемерная любовь к ближнему.
Боимся ли мы зла, которое совершили? Нет. Зло уже случилось, оно в прошлом. Психике плевать на прошлое, она обслуживает будущее. Мы боимся бумеранга. Боимся, что социум, партнёр, Бог или карма (если вы в неё верите) придут за долгом.
Поэтому, когда видите публичное покаяние блогера, шоумена, артиста, слезы политика или «прости» от партнера-абъюзер не обманывайтесь. Они не плачут о вас. Они плачут о своей шкуре. Просчитывают риски. Торгуются.
Это нормально. Просто не нужно называть инстинкт самосохранения высокой моралью. Ларошфуко не был пессимистом. Он был реалистом, который заглянул под капот человеческой натуры и увидел там не ангелов, а испуганных зверьков, боящихся палки.