I. Портрет в три четверти
Есть такой тип мужчины, назовём его условно взрослым, ибо паспорт обязывает. По возрасту он солидарен со временем, успел накопить морщины и опыт, но в душе остался тем же маменькиным сынком, который не в состоянии переживать собственную жизнь, не докладывая о ней материнскому штабу. Жена его или невеста, или та, что еще только обещает стать его половиной, для него лишь марионетка, которую нужно примерить к его идеальному портрету. Портрет этот, разумеется, висит в материной спальне, и жена должна соответствовать каждой линии, каждой тени на этом прообразе.
Завтра он придёт домой с виноватым лицом — лицом, которое он натренировал перед зеркалом, чтобы вызвать жалость у матери. Расскажет ей о том, как жена его ошибается, как она неправильно готовит борщ, неправильно любит его, неправильно дышит воздухом этого мира. Он расскажет матери о деталях их интимной жизни не из-за простодушия, а из-за безличного, почти архивного интереса: как если бы рассказывал о поломке стиральной машины. Доверие, которое женщина вложила в его руки, дрожа, в ночной тишине, это доверие он вынесет на базар, раскроет перед матерью, перед друзьями, перед случайными знакомыми. Её душу он будет комментировать так же беззаботно, как погоду.
II. Театр благодеяния
Подарки, которые он преподнёс ей с таким видом щедреца, хранит в памяти как расписку. Каждый раз, когда она осмеливается иметь собственное мнение, когда она не смеётся в нужный момент или смеётся в неправильный, когда она просто устала от его театра он припомнит каждый подарок, каждый рубль, каждый день, проведённый вместе, как если бы это были долги, которые она никогда не сможет вернуть. «Я дал тебе», говорит он, произнося эти слова так, будто речь идёт о трансплантации органов. И начинает забирать подарки назад — сначала символически, шумно демонстрируя, что он может всё отобрать, а потом и буквально, физически, словно торговец, берущий залог.
Деньги — это его главное оружие, потому что деньги не требуют подлинной щедрости, не требуют способности дарить. Они требуют только предварительного накопления. Он накапливает их специально для этого момента, когда нужно будет подтвердить свою власть. «Помнишь, я плачу за твою еду? За твою одежду? За твой воздух?» И она, устав от битвы, кивает, хотя они оба знают, что это ложь. Его деньги — это не подарок, это капкан.
III. Моделирование послушания
Он не просто любит её — он переделывает её. Каждый её поступок, каждое её слово подлежит корректировке. Она должна быть ровно такой, как его представление о нужной ему женщине: немного красивее натуры (чтобы повышать его статус), но не настолько, чтобы привлекать внимание посторонних мужчин. Она должна быть умной (достаточно умной, чтобы восхищаться им), но не умнее его. Она должна иметь прошлое (невинная девственность раздражает), но только одно прошлое, и это прошлое должно быть полностью стёрто, архивировано, предано забвению.
Контроль его — это не грубая цепь, это пружина, спираль, вещь, которая давит, не оставляя синяков. Он контролирует, куда она ходит, с кем она говорит, что она думает о своих бывших (подозревает, что она их вспоминает, и это убивает его). Он ревнует к её прошлому так, как если бы прошлое было живым соперником, которого нужно проигнорировать в назидание. Она должна разорвать связи, забыть друзей, переписать биографию, сделав его точкой отсчёта, нулевым годом её истории.
IV. Срывы малолетнего
Но вот наступает момент, когда её терпение исчерпывается, когда она осмеливается попросить чего-то своего, что-то, что не согласовано с его схемой. И тогда — о, тогда! — начинается истерика. Он кричит, как мальчик, которому отказали в конфете. А может он и не мальчик. Не маленький обиженный мальчик, а расчётливый взрослый садист. Он говорит вещи, которые даже он сам не может потом вспомнить без стыда (если он вообще способен на стыд). Ломает дома предметы, или угрожает их сломать. Или уходит. Всегда уходит. Уходит туда, где его ждут, где его жалеют, где его понимают. К матери. К друзьям. На работу, которую он вдруг находит неожиданно важной и поглощающей.
Ярость его — это ярость ребёнка, который не получил желаемое.
Но у этого ребёнка есть взрослые руки, взрослый голос, взрослые возможности причинить боль.
V. Предательство в присутствии
Хуже всего то, что он не выбирает её. Никогда не выбирает. Когда его мать осуждающе смотрит на неё, он смотрит вниз. Когда его отец позволяет себе резкость, он молчит. Когда его друзья говорят о ней гадости, он не просто не защищает её — он присоединяется. Он добавляет детали. Он придумывает анекдоты на её счёт. Он стоит рядом, как соучастник, как хор, поющий оду своей трусости.
Она сидит рядом — или её там нет, и тем хуже для неё — она постепенно понимает страшную вещь: она одна. Совершенно одна. За её спиной нет никого. Мужчина, который клялся ей в любви, стоит по другую сторону баррикады, вместе с теми, кто её судит. И это предательство — медленное, ледяное, неоспоримое — это предательство хуже любой неверности.
VI. Эпилог неразборчивости
Со временем становится ясно, что он не жалуется на неё, он жалуется на саму жизнь, на то, что она требует от него взрослости. Жена для него просто мишень, на которую он проецирует свою неспособность вырасти. Она отказывает ему в послушании? Значит, она враг. Она требует самостоятельности? Значит, она эгоистка. Она просит любви без условий? Значит, она не понимает, что любовь — это инвестиция, которая должна приносить дивиденды. А он собственник своего проекта.
И в один день она уходит. Или остаётся, но уходит внутри себя — в некоторое место, туда, где он больше не может её достать. И тогда он, почувствовав потерю власти, начнёт жалеть. Начнёт плакать перед матерью и друзьями. «Она меня не поняла», скажет он, и мать его утешит, потому что мать никогда не требовала от своего сына того, чтобы он был человеком. Она требовала только одного: чтобы он был её мальчиком.
И вот в этом, пожалуй, вся трагедия. Не в жене, не в невесте, не в любви, не в отношениях. Трагедия в том, что мальчик так и не выучил простую букву взрослого алфавита: ответственность за собственную жизнь.