В основе материнства традиционно лежит образ заботы, интуитивного понимания и эмоционального резонанса с ребенком. Однако существует трагический феномен, который можно обозначить как «психотическое материнство», где эта связь не просто искажается, а принципиально отсутствует. Речь идет не о случайных ошибках или моментах усталости, а о глубинном нарушении, при котором мать взаимодействует с ребенком не как с живой, чувствующей личностью, а как с объектом, лишенным собственной воли и внутреннего мира. Ее поведение сродни тому, как малолетний ребенок обращается со своими куклами или машинками.
Если понаблюдать за трехлетним малышом, который что-то ломает или изменяет свою игрушку – отрывает кукле руку или с силой бьет машинку об стену – и спросить его о причинах, он почти всегда даст удивительно четкое и, в его рамках, логичное объяснение. Эта логика строится на абсолютном эгоцентризме, на убежденности, что мир существует исключительно согласно его восприятию и сиюминутным желаниям. Игрушка не имеет собственных прав на целостность; ее «страдания» просто не входят в картину мира ребенка. Мы, взрослые, снисходительно улыбаемся, понимая, что это естественный этап развития, и что со временем ребенок научится учитывать чувства других.
Но когда взрослая женщина, мать, переносит эту инфантильную, допсихическую логику на отношения с собственным живым ребенком, это перестает быть милым и становится ужасающим. Мы интуитивно ощущаем, что в такой семье что-то фундаментально не так, даже если не можем сразу сформулировать что именно. Эта «неправильность» исходит из того, что мать, обладая всей властью и ресурсами взрослого человека, мыслит и чувствует как ребенок, застрявший в ранней стадии развития. Она может совершать действия, объективно являющиеся насилием – например, насильственное кормление, жесткие манипуляции с телом, одевание не по погоде – и при этом давать им поразительно ригидные и «правильные» с ее точки зрения объяснения.
Спросите такую мать, почему она продолжает кормить ребенка, который явно не хочет есть и отворачивается. Ее ответ не будет содержать эмпатии или попытки понять состояние ребенка. Вместо этого прозвучит нечто вроде: «Потому что мы всегда едим вместе в это время. Нарушать установленный порядок – это плохо, это воспитает в нем безответственность». Или другой, не менее показательный вариант: «Детей необходимо кормить, иначе они могут заболеть или ослабнуть. Я – его мать, и именно на мне лежит эта обязанность. Я не могу кормить его, когда он захочет, ведь я могу быть в это время занята». В этих фразах слышна не просто родительская строгость, а та самая непробиваемая, конкретная логика усвоенных ролевых интроектов. Это не гибкое родительское убеждение, а жесткий, не подлежащий сомнению ярлык, вырванный из контекста реальных потребностей и чувств другого человека.
Такой тип мышления характеризуется полным отсутствием способности к ментализации – то есть к пониманию, что у ребенка, даже самого маленького, есть собственный, отдельный внутренний мир, наполненный его собственными ощущениями, желаниями и переживаниями. Психотическая мать не задается вопросом: «Что сейчас чувствует мой ребенок? Почему он отказывается от еды? Может, он устал, или ему не нравится эта каша, или он просто еще не голоден?». Нет, его внутренняя реальность для нее не существует. Есть только ее картина мира, построенная на тревоге, контроле и усвоенных когда-то догмах о том, «как надо». Она не ведет диалог с живым существом, она монологично исполняет роль «матери» так, как ее понимает ее собственная, не повзрослевшая часть.
По своей психологической структуре такая женщина представляет собой целостную, но трагическую фигуру – трехлетнего ребенка в теле и с социальным статусом взрослой женщины. Ее мышление остается примитивно-конкретным, что делает ее чрезвычайно опасной для хрупкой формирующейся психики ее детей. В норме дети в своих играх с куклами проигрывают и осваивают сложные модели социальных отношений, учатся жить. Задача же взрослого – перестать играть и начать жить по-настоящему, принимая на себя ответственность и признавая автономию других. Но когда доступ к взрослению был заблокирован травмой или нарушением развития, человек оказывается в парадоксальной ситуации: он не научился жить полной жизнью, но общество дает ему доступ к самым настоящим, живым «куклам» – его собственным детям. И тогда материнство превращается из отношения двух личностей в одностороннюю игру, где один участник является безгласной собственностью, а другой – травмированным ребенком, не осознающим последствий своих действий. В этом и заключается вся глубина трагедии.
Буду рада принять новых клиентов в индивидуальную, семейную и групповую терапию, а также дать супервизию коллегам! Бережно! Конфиденциально! Результативно!
https://vk.com/lenakerro_psy