Жак-Ален Миллер как-то заметил, что, глядя на общество, мы можем заметить "модные симптомы". Но разве психоанализ не топит за то, что симптом - это всегда уникальная поделка, которая соединяет смысл и наслаждение, пусть почти всегда и не самым (или самым не) удовлетворительным способом? Именно через этот парадокс и возможно заметить, как современный капиталистический дискурс пытается подсунуть людям свои собственные - типовые поделки, которые объединяет лишь общий вектор. Это попытка увязать часть проблем либо через сепарацию, либо через механизмы отчуждения. А поверх этих попыток клеится новый модный ярлык. И хотя кажется, что выбор на рынке бесконечен, на деле это почти всегда - одно из двух. Пепси или кока-кола? Стресс или депрессия? Анорексия или булимия? Ну или самый свежий вариант - "СДВГ" или "тревожное расстройство" с бонусом "панические атаки"? О них и поговорим далее.
Мы живём в мире диагнозов, практически в любой беседе, в любом контексте мы можем услышать эти звучные означающие, которыми определяют себя или припечатывают других. При этом бесполезно сетовать на то, что клинические категории используются неточно и даже весьма вольно, скорее есть смысл посмотреть на то, какие слова употребляются чаще других и как именно они работают. В этом плане обилие личного контента в социальных сетях позволяет говорить о популярных "диагнозах", а также замечать некоторую эволюцию или неравномерное их распределение в группах (возрастных, социальных и др.).
В своём тексте "Теория партнера" Жак-Ален Миллер уже сделал проницательное замечание о "модных симптомах": по его идее некие слова служат именованию типа симптомов, которые могут заимствоваться и передаваться как некоторые практики и ритуалы, позволяющие как-то приручить страдание/наслаждение (когда личные изобретения в этой сфере не удаются или не востребованы). Ключевым моментом мысли Миллера является то, что такие симптомы часто возникают как устойчивые пары – два способа, две пульсации между полюсами отчуждения и сепарации. Он весьма метко обозначил несколько таких пар, среди наиболее популярных в последние десятилетия – стресс и депрессия (именно в их расхожем словоупотреблении), а также булимия и анорексия. Кроме того, он отметил, что и популярность некоторых наркотиков (в их связи с субкультурами и образами жизни) нередко подчиняется тому же принципу: одни служат седации и исключению из социальной жизни, другие напротив стимулируют и тело, и ум включаться в круговерть определённых практик (еда, развлечения, культурное потребление и т.п.).
Глядя на сегодняшние соцсети, хочется продолжить эту линию. Новой устойчивой парой активно начинают работать СДВГ (ADHD) и тревожное расстройство с выраженными паническими атаками (или как говорят некоторые "тревожка"), особенно это актуально для молодого поколения. Сами по себе эти "диагнозы" – ужасная эклектичная халтура, в которой смешаны признаки, феномены, теоретические объяснения и структурные элементы. Практически что угодно может быть названо и тем, и другим словом, так что никогда не знаешь, что именно человек хочет сказать о себе с их помощью. Но при этом страдания, замешательства и неудовлетворённость своим существованием, привносимая симптомами, которые многие пытаются так именовать – реальны и существенны. Чтобы их не игнорировать, но и не понимать слишком поспешно, я и пытаюсь проинтерпретировать их через рамку, предложенную Миллером.
Определим кратко симптоматическую феноменологию этой пары, а затем проясним их связь с лакановскими "сепарацией/отчуждением".
СДВГ – синдром дефицита внимания и гиперактивности. Звучит так словно термин придумала бестолочь, прячущая своё скудоумие в эссенциализме. Хочется материться и спрашивать, светя фонариком в лицо "что за дефицит?! при рождении недосыпали? или потерял по пути? что за гиперактивность?! это зараза какая-то или просто слов не хватает и мы теперь просто тыкаем пальцем (вот много активности - ага, вы ее измерили? у вас норма есть?!). с таким подходом давайте вирусные простуды называть синдромом соплетечения и кашлянья". В действительности единственным ясным и устойчивым признаком СДВГ является только один – "обилие мыслей, которое утомляет". Его описывают схожими, но неодинаковыми способами: слишком легко думать, не получается контролировать, направлять мысль, невозможно остановиться на мысли, невозможно предсказать мысли и их влияние на поведение, много побуждающих мыслей, много переходов и скачков в мысли, иногда даже параллельные цепочки мыслей и т.д. И неизменно это создаёт заметный фон усталости, бессилия, раздражения или некоторой возбужденности. Всё остальное – почти всегда разного рода "лирика" на тему нейроотличности, социальных сложностей и другие теоретические интерпретации, а не сам феномен.
Тревожность + панические атаки – это более сложный для чёткого определения конструкт. В прошлом специалисты говорили о тревожном неврозе, но сейчас термин считается устаревшим, вместо него целая россыпь номенклатурных единиц: генерализированное тревожное расстройство, социальное тревожное расстройство и фобии, ОКР, селективный мутизм, паническое расстройство, ПТСР, ТРЛ и даже ПРЛ. И всё под соусом единичных (но крайне дестабилизирующих) или повторяющих "панических атак", которыми тоже именуют едва ли не любое проявление тела или психики, на которое пало непроизвольное, но сильно акцентированное внимание. На тему того, что такое тревога и тревожность написаны глубочайшие исследования, в т.ч. философские, но я остановлюсь на самом банальном, почти прописном значении: тревогой можно считать любое чрезмерное беспокойство, а тревожностью – регулярное повторение такого беспокойства в специфичных ситуациях. Под специфичными я имею в виду не редкость, а наличие определённых признаков, отличающих провоцирующие тревогу контексты от обычных или успокаивающих (отмечу: иногда признак настолько широк, что сложнее найти не провоцирующую тревогу ситуацию).
Что же касается "панической атаки", то в отличие от любителей всё смешать в кучу, я предлагаю отделить чисто телесное ощущение от реакции психики на него. Суть панической атаки именно в особой психической реакции – в эффекте странности/необычности при фиксации и переживании отдельного ощущения или мысли. Это именно симптом, служащий очень резкому запуску негативных мыслей, которые в свою очередь иногда провоцируют новые телесные проявления (индивидуальная реакция тела на страх). Или простыми словами: панической атакой называют буквально *ощущение разрыва*, почему-то вносимое внезапно осознанным наблюдением – вот только что я ещё просто шёл и не замечал, а теперь заметил – что угодно в себе (что дышу, что сердце бьётся, что тело ощутило озноб или жар, что голова кружится, что горло или грудь сдавило напряжение, что тошнит или крутит в животе, что неприятно думать некоторую тему или заходить дальше в пугающих мыслях и далее ещё тысячи вариаций от самых простых ощущений до сложных болей, от потерянной мысли до сложных идейных построений) и резко возникло замешательство, появилось ощущение потери контроля – и так же быстро и неконтролируемо появились "тревожные мысли и страхи" (мысли разные, но суть почти всегда привязанные к трём темам – несоответствие идеалу, социальный разрыв, биологическое разрушение или смерть).
Важно понимать, что панической атакой могут стать любые "внутренние ощущения", и мало, что изменится, если вы найдёте причину самого ощущения. На практике у многих жалующихся на этот симптом, обнаруживаются сопутствующие отклонения: например, дисбаланс гормонов (чаще всего ТТГ), невралгии, чувствительный к стрессам кишечник, аритмия, дефицит витаминов или склеротические изменения, ведущие к парестезиями (онемениям) и ещё огромный список вариантов. Однако как и у классического ипохондрика у такого субъекта может быть отменное здоровье – и тогда триггером панической атаки становится самое обычное ощущение (например, ощущения от дыхания или биения сердца, или даже потение). Поэтому панические атаки практически бесполезно анализировать, проясняя телесные проявлений или изучая нюансы ситуации, самое главное, что в них важно увидеть и принять – сам эффект разрыва, остановки "нормальности/естественности" с последующей гиперреакцией.
Теперь вспомним в общих чертах смысл лакановской пары "сепарация/отчуждение". Сепарация – это процесс отделения субъекта от Другого, процесс, который создаёт объект а (и запускает вопрос о том, где его искать – в себе или на стороне другого). Сепарация начинается с рождения и отъема от груди. Она лежит в основе структуры любого желания, здесь часто обнаруживается отказ от удовлетворения (как например, в анорексии). В своей крайней форме сепарация принимает формы, в которых человек отсекает себя от социума. Он буквально становится тем, кто идентифицируется или сливается со своим объектом, и поэтому не нуждается ни в каком другом партнёре (например, это героиновый наркоман, меланхолик, но также эстетизированная позиция отброса у манекенщиц). Поэтому модные симптомы со стороны сепарации всегда в ощутимой степени аутоэротичны, здесь субъект наслаждается своим (или со своим) телом.
Отчуждение – это процесс вхождения субъекта в означающие языка, при этом, получая именующее/идентифицирующее означающее, субъект отдаляется от себя, поскольку оно не может никогда его выразить целиком. Означающие же подталкивают пользоваться означающими, ещё сильнее встраиваясь в отчуждающую дискурсивную систему. Симптом со стороны отчуждения может провоцировать социальные и даже сексуальные связи, но прежде всего он работает как то, что "втягивает субъекта в функционирование означающей цепи и в её ускорение" (Ж-А. Миллер). Отчуждение тесно связано с вопросом места, которое занимает (или не может занять) субъект. В отчуждении тоже может присутствовать объект, но именно в его функции связывать с другими, запускать поиски, мысли, сомнения, т.е. так или иначе обращаться к структурам Другого (поэтому булимия или стресс не так режут социальные отношения как анорексия и депрессия).
Применив эти понятия к нашей паре "СДВГ-тревожность с паническими атаками", мы можем кое-что понять о структурах, прячущихся за отчётами клиентов и анализантов, не нашедших ничего лучше этих слов. Честно признаюсь, разобраться с тем, что к какому полюсу относится было для меня не просто, важным моментом, внёсшим большую ясность в этот вопрос стали новости о том, что в некоторых странах (в т.ч. у нас) стали появляться специальные форматы мероприятий для СДВГ-шников (киносеансы, спортивные занятия, йога и тренинги на открытом воздухе и т.п.). Всё это позволяет отнести СДВГ к отчуждению, а тревожку – к сепарации. И продумав ещё немного это разделение, я убедился в его ценности.
Как я выше отметил, при СДВГ самый понятный феномен – "обилие мыслей, которое утомляет", и он как раз и объясняется тем, что такие субъекты очень явно инвестировали своё наслаждение в бесконечно запускающиеся цепочки означающих. Именно поэтому у людей с СДВГ нет каких-то выделенных ситуаций, они в любой сфере жизни гоняют свой ум по заезженным дорожкам, причём не обязательно связанным с тревогой или страхом. Их резкая скука – это переключение мыслей без способности контроля. Сама же способность контроля слаба или отсутствует потому что бессознательно возможность остановить мысль пугает непривычной пустотой. И только огромная психическая усталость (на уровне близком к нервному истощению), которую путают с раздражительностью, может позволить не надолго остановить этот конвейер мыслефраз. Отсюда же проблемы с засыпанием.
Да и пресловутая гиперактивность (на самом деле ёрзанья, подвижность, потрагивания себя и т.д.) - это то, что идёт не из тела, а из мыслей о теле. Чем больше их (а всякая мысль базово – уже своего рода импульс к действию), тем больше потребности в моторной разрядке, хоть как-то снимающей фрустрацию (от того, что думать проще, чем что-то реализовывать). При этом именно идентификация с СДВГ позволяет современному субъекту удобно сесть на два стула: и поддерживать образ особенного/автономного (СДВГ-шника сложно включить в привычные правила и системы, плюс теории о генетике и нейроразнообразии), и вписывать себя хотя бы в виртуальное сообщество (симптом даёт ему возможность говорить о нём, обнаруживая тех, кто понимает или сочувствует). В этом плане и сам мир соцсетей и интернет-изданий активно обращается к ним, рассказывая как таким людям сходить в спортзал, найти работу, завести друзей или даже создать клуб для таких же нейродивергентов, организовать свою свадьбу и спланировать диету (похожих "рекомендаций" для тревожников заметно меньше, а часто и вовсе отсутствуют как жанр).
Совсем иная ситуация с паническими атаками у тревожных – их полюс сепарации носит более замкнутый характер, что часто оборачивается жалобами (точь-в-точь как у депрессивных) о том, что их вообще никто не слышит и не понимает. На первый взгляд столкновение с панической атакой тоже провоцирует некоторый виток социализации – человек начинает ходить по врачам и узнавать что с ним. Однако у многих этот опыт переживается как ещё один разрыв (подобный самой атаке): слова врачей ничего не объясняют, очевидной причины никто не знает и уж тем более неясно как её устранить, и никто не поручится, что эффект будет, а значит повисает тревожная неопределённость – "когда ждать следующей атаки?".
Тревожные расстройства действительно работают как сильные препятствия, обрубающие контакты и связи, а шок от панических атак (особенно первых) может создать нечто вроде фобии, когда человек сознательно избегает всего, что может напомнить о контексте того переживания (часто это ситуации публичности, что снова бьёт по социальным отношениям). Это не совсем верно называть фобией, скорее чем-то вроде условного рефлекса или "эффекта Гарсия" (отвращение после пищи переносится на отвращение к такой пище) только в сфере социальных взаимодействий. Кстати, у современных тревожников довольно заметна ещё и тенденция к избеганию приятных моментов, прежде всего связанных с социальным взаимодействием (в итоге это назвали "херофобией" и стали активно использовать термин), что схоже с сепарационной тревогой при анорексии.
Нельзя не отметить, что общение в соцсетях на тему тревожности и панических атак происходит не так широко как с СДВГ, более того, здесь заметны два очень явных элемента, напоминающих о полюсе сепарации. Во-первых, тяга к эстетизации тревог и паник – буквально пользователи создают на pinterest и других платформах подборки изображений с атмосферой, выражающей эти переживания. Но в таком жесте происходит скорее изоляция от других и возврат к своему страданию (наслаждению) через постоянные воспоминания и представления о будущем. Во-вторых, привычные формы сочувствия от других людей – все эти "я вас понимаю" и "желаю вам лучшего" – почти всегда раздражают таких субъектов. Ровно такую же реакцию на благопожелания несведующих демонстрируют анорексики и депрессивные. А с людьми, не понаслышке знакомыми с диагнозом "тревожное расстройство", таким людям редко, что есть обсудить (два человека с СДВГ почти сразу переходят к взаимному обмену советами и лайфхаками). Иногда по сведениям таких клиентов они переписываются с собратьями по несчастью в кратком и несколько ироничном стиле: что-то вроде "Привет. Ещё жив? – Да, и ты, смотрю, тоже".
Что же ценного дают эти координаты с сепарацией и отчуждением? Прежде всего чуть более понятные ориентиры для работы.
Логично предположить, что работа с таким "диагнозом" как СДВГ может идти как параллельно с обсуждением того, что приносит клиент, так и быть нацелена на эти "выматывающие мысли". Проблема однако в том, что СДВГ-симптоматика часто уже слишком хорошо "объяснена", в ней нет загадки для субъекта, равно как нет и его самого (это виноваты генетика, экология, эмоциональная травма в детстве и т.п.). Чтобы человек обнаружил, что иногда можно обойтись без ускоренной перемотки своего ментального диска, необходимо заронить в нём гипотезу о том, что он как-то причастен к данному процессу. И иногда переход от "со мной Это происходит" к "Я это делаю" происходит легко и быстро, а иногда на это уходят годы.
Работа с теми, у кого "тревожное расстройство" напротив почти сразу вся целиком поглощена темами неадекватности, смерти и разрыва (которые, впрочем, могут какое-то время прятаться за врачебными диагнозами или характерологическими образцами типа психастении). Проблема здесь в том, что тревожник, особенно с паническими атаками, действительно похож на человека травмированного Реальным, поэтому он всячески настаивает на смысле. Именно через смысл он пытается решить вопрос о том, почему его отвергают или могут отвергнуть, почему он не подходит тут или там, почему его личность недостаточно интересна, почему он тревожится и избегает контактов и ещё бесконечное количество "почему". И всё это отлично маскирует сам разрыв и наслаждение им.
Чтобы понять происходящее в момент панической атаки (и это понимание действительно способно дать облегчение, но, увы, только после ощутимой работы с пси) необходимо увидеть её через структурное сходство с психосоматическим симптомом: в обоих случаях есть нечто от аутоэротизма – человек страдает (наслаждается), превращая своё тело в загадочного "другого", в пугающего и тревожащего партнёра. Отметить это стоит ещё и для того, чтобы знать: именно клиника объекта и наслаждения – самая сложная, мы все с трудом и неохотой способны отказаться от того, что уже как-то работает в обмен на неопределённое будущее. Поэтому не стоит ждать лёгких и быстрых результатов. И всё же повод к оптимизму есть. Вместо бесконечных попыток распутать клубок адаптации, психоанализ способен подчеркнуть элемент выбора в появлении симптома. Выбора, который становится ясным, а иногда и принимается или переигрывается, тогда когда человек начинает представлять и альтернативы, и основания выбирающего (буквально те кирпичики, которые заложил ранний опыт).