Вопрос, который не принято задавать
Мне 34 года, и я ни разу по-настоящему не поговорил ни с кем об этом:
Зачем всё это? Какой смысл? Откуда мы? Куда идём?
Ни с психологом, ни с родителями, ни с друзьями. Наверное, от страха. Все попытки таких разговоров сводились к одному: «Зачем об этом думать?»
Витгенштейн сформулировал жёстче: «О чём невозможно говорить, о том следует молчать».
Так и сложилось ощущение, что это вопросы не к кому-то, а к самому себе — потому что любые попытки ответов отвергаются мной же.
Наука тоже не знает
Этими вопросами задавались Кант, Камю, Хайдеггер, Фромм, Ялом. Написано много. Сейчас ответ ищет и наука — но безуспешно:
- Космология объясняет расширение Вселенной, но не то, что было до Большого взрыва;
- Квантовая физика описывает частицы с невероятной точностью, но не объясняет, почему константы природы именно такие;
- Биология восстановила картину эволюции, но происхождение жизни из неживой материи так и не подтверждено экспериментально;
Стена не исчезает — она только отодвигается.
И это не временное затруднение. Познание требует дистанции: наблюдатель должен стоять снаружи. Но мы всегда внутри. Возможно, именно поэтому ответа и нет — мы находимся не в той системе координат.
Понять или просто быть
Из этого тупика вырастают два разных способа относиться к тому, что больше тебя.
Первый — познание: встать снаружи, описать, объяснить. Для части системы это невозможно по определению.
Второй — участие: не понять целое, а стать его частью:
- Хайдеггер называл это «брошенностью» — человек не выбирает быть в мире, он уже в нём, и задача не постичь это, а быть подлинно;
- Буддийская традиция строится на том же: не думать о воде — а плыть;
- Чиксентмихайи описал это как состояние потока;
- Бубер — как встречу «Я — Ты», где дистанция наблюдателя исчезает.
Все они говорят об одном: есть что-то, что не решается через понимание.
Четыре данности, с которыми невозможно договориться
Но вернемся к психологии
Ирвин Ялом в «Экзистенциальной психотерапии» описал четыре вещи, которые рано или поздно настигают каждого:
- Смерть — всё, что я делаю, временно. Зачем тогда вообще?
- Свобода — нет заданного смысла, нет сценария. Я сам должен выбрать, кто я — и это невыносимо.
- Одиночество — даже в толпе, даже в браке я умру один.
- Бессмысленность — если смерть неизбежна, свобода иллюзорна, одиночество абсолютно — зачем что-либо делать?
Эти мысли могут поглотить в самый неожиданный момент: развал бизнеса, расставание, смерть близкого — или просто долгий вечер наедине с собой.
Сегодня это называют депрессией: «я ничего не хочу, ничего не имеет смысла».
А в сибирских и тунгусских традициях это называлось шаманской болезнью — тяжёлый кризис, уход в себя, потеря смысла, иногда годы нефункциональности.
Но это путь: символическая смерть и последующее исцеление. Только пройдя через это, шаман мог исцелять других.
По сути — депрессия как инициация.
У Ялома, Юнга, Фромма та же идея: подлинная жизнь возможна только после встречи со своей тенью. Не до. Не во время. А после.
Что делает терапия и три выхода по Фромму
Задача терапии в этот момент — не вытащить человека из тупика, тупик для чего то нужен. А побыть там вместе.
И постепенно находить малые точки возврата: не смысл сразу, а сначала просто что-то живое. Прогулки, велосипед, рисование, лепка, что угодно, любая мелочь.
Фромм описал три возможных выхода из этого состояния.
- Вера и любовь — принятие собственной ограниченности и обращение к чему-то большему: Богу, семье, детям.
- Творчество и познание — Камю называл это бунтом: не решать неразрешимое, а не прекращать жить перед лицом абсурда. Великие умы не побеждали неопределённость — они научились с ней сосуществовать.
- Избегание — алкоголь, уход, аутоагрессия, мазахизм, подчинение. Когда вопрос «зачем жить» перестаёт быть философским и становится невыносимым — это уже не экзистенциальный кризис, а клинический.