За последнее время я прочитала несколько книг о смерти и умирании. На первый взгляд удивительно, что во многих книгах на тему смерти довольно часто встречаются отсылки к буддизму и даосизму: как прямые цитаты мастеров, так и перефразированные истины.
А ничего удивительного, скажу я. Буддизм и даосизм полны принятия. Но не тем, которое обещают современные психологические практики. Принятие не ведёт ни к счастью, ни к балансу – оно вообще никого никуда ни к чему не ведёт.
О смерти как таковой сказать можно немного – просто потому что это факт, вполне понятная конечная точка. Был человек, жил человек, и нет человека: перестал жить. Здесь нам известны материальные медицинские сведения и всякого рода фантазийные догадки.
Об умирании с лёгкостью уже не поболтаешь. Оно вписано в жизнь и по сути своей является какой-то её частью. Не то чтобы человек, образно говоря, идёт к смерти, однако человек начинает умирать ещё при жизни. И вот, книги о смерти и умирании в основном исследуют этот процесс, делая утвердительный акцент на принятии, как на некой области, войдя в которую, человек ощущает готовность умереть.
По ту сторону принятия больше ничего нет. Но как это возможно, если нас повсеместно призывают то это принять, то другое, то третье, чтобы жить дальше? Неужели нам предлагают умереть? Так и есть! Вместе с принятием наступает смерть – будь она хоть реальной, хоть метафорической.
Состояние принятия не достигается благим путём. Скорее наоборот: необходимо пройти через страдание и попрощаться со всем, что его вызывает. Необходимо потерять свою жизнь и отгоревать потерю. И я повторюсь, что это не благо, мы не легко и просто теряем что-то неприятное, что причиняет и/или причиняло нам боль. Мы должны потерять как боль, так и удовольствие. Прощаясь с чем бы то ни было, я прощаюсь и с радостью, и с желаниями, и с надеждами – я прощаюсь с будущим в полном его представлении.
Приведу простой повседневный пример. Проживая утрату партнёра, будь она инициирована разрывом или смертью, я прощаюсь со всем плохим, что было, и это ощущается как облегчение, новый вдох свежего воздуха. Однако, вместе с тем, если я не стану себя обманывать, я признаю, что потеряла всё хорошее, что могло бы между нами быть и с нами случиться. Лёгкие сжимаются, о дыхании полной грудью не может быть и речи – как дышать, если впереди пустота? Только тьма и неизвестность.
Самостоятельно отказаться от ожиданий прекрасного и счастливого времени впереди всё равно, что подписать себе смертный приговор. Это конец, и он действительно такой, каким мы его чувствуем – совершенно окончательно смертельный. Пройдясь туда-сюда по стадиям горевания, перепрыгивая с одной на другую, гневаясь, печалясь, споря и договариваясь с самой судьбой, однажды, возможно, я войду в воды принятия, оставив свою жизнь позади.
И вдруг может статься, что горе – это не всё. Горе как естественный психический процесс вовлекает нас в свои спирали, но мы и сами способны идти по ним.
Не имеет значения, действительно ли вы готовитесь к смерти или сопровождаете себя к захоронению дел, отношений и прочего другого. Человек волен творить своё умирание. Помимо горевания, на процесс умирания оказывают значительное влияние умение прощать и способность любить. И то, и другое – не предустановленные статьи человеческого существа, а наши приобретения. Мы можем обрести их – из самих себя и так раскрыться смерти.
Рассматривая присмертное прощение, нужно отметить, что в нём нет ничего сложного, кроме предлагаемого буддизмом прекращения повиновения своему эго. Переводя на язык психологический, это стремление к подлинным состояниям себя вместо того, чтобы лепить из себя то, что должно, согласно социальным убеждениям и внешним установкам.
Прощение не восстанавливает справедливость, хотя в социально-бытовом ключе инструментально используется, словно гаечный ключ, именно для этого. Прощая обидчика, обиженный чуть возвышается над первым, наказывая его своей болью – обидчик же получает долгожданное искупление, избавление от вины. Такое прощение сродни отправлению религиозных ритуалов.
То прощение, о каком я веду речь, совершается в одиночестве. Это медитация на самого себя, а не кара для другого человека. И я называю его простым, так как прощение предполагает согласие с собственной поражённостью другим человеком. Прежде чем возвеличиваться в своём страдании над обидчиком, если я намереваюсь совершить прощение, я обращаюсь к себе и обнаруживаю сокрушённость моего эго, критическую задетость каким-то воздействием другого на меня.
Я должна задать себе вопрос, что я слышу сама о себе в ответ на поражение? Что говорит мне моё эго? К каким действиям подталкивает? Шепчет ли, кричит или ноет об униженности? До тех пор, пока мы, люди, играем в иерархию, в конкуренцию и меряемся в отношениях, кто из нас выше, а кто – ниже, до этих самых пор прощение не станет правдой. Оно по-прежнему будет служить религиозной карающей практикой, а не мирным пристанищем для душ.
Прощение представляется преддверьем принятия. Освободившись от требований к прошлому и распрощавшись с ожиданиями от будущего, мы можем обрести способность любить – в бездействии.
Пожалуй, такую любовь допустимо назвать упокоением. В бездействующей любви всё окружающее меня, включая меня саму, всякая травинка, соринка, механизм, животное или человек, всё они отныне занимают равное положение, устанавливаясь частью мира.
Говоря о реальной смерти и процессе умирания, я предполагаю, что упокоение и бездействующая любовь всеобъемлют пространство и время жизни. Человек уже погружает в воды принятия, покидая свою жизнь. В более узком смысле, когда бы мы размышляли о наших дорожных потерях, пока мы ещё живы, мы могли бы ощутить, как метафорически отмирает какая-то часть нашего внутреннего мира, некогда бывшая важной и игравшая значительную роль. Там теперь всё на своих местах. Не жмёт, не держит, не тянет, не болит, бездвижимо и вот-вот отправится в реку историй.
Ближе к концу труда Элизабет Кюблер-Росс «О смерти и умирании» мне вдруг подумалось: а ведь что бы я ни делала, я делаю это для жизни. Я занимаюсь спортом, слежу за здоровьем и питанием, одеваюсь по погоде и стилю, всячески забочусь о себе физически и ментально, увлекаюсь любопытством, удивляюсь миру, читаю интересное, смотрю занимательное, работаю по любви, тревожусь о заработке, страшусь перемен, волнуюсь о внешних влияющих на меня обстоятельствах. Этим я надеюсь облагородить свои дни и ожидаю продлить их.
А делаю ли я что-то для смерти? Сколько времени каждый день я не просто думаю о ней, а намеренно направляюсь к ней? Вошла ли я в свой процесс умирания и какие шаги я совершаю по пути к принятию?
Что уже сейчас я могу поделать для своей смерти?