Работа Зигмунда Фройда «Тотем и табу» привлекает внимание парадоксальной связью между сакральным (тотем) и запретным (табу). Анализ Фройда показывает, что эти, казалось бы, противоположные категории имеют общую психологическую основу. И тотем (как объект поклонения), и табу (как система социальных запретов) функционируют как фундаментальные ориентиры, структурирующие как жизнь социума, так и внутренний мир человека. Эта двойственность - ключевая точка, из которой Фройд разворачивает свое исследование.
В этой работе З. Фройд исследует психологическую жизнь (в т.ч. бессознательное), проводя аналогии с этапами развития общества и примерами антропологических открытий. Автор использует антропологические данные о поведении первобытных общин, проводя структурные параллели с современной психикой.
В первом очерке З. Фройд касается темы запрета инцеста в некоторых племенах. Необычно раскрывается родственная связь по тотемному признаку и отношения противоположных полов внутри клана. Создаются специальные правила, чтобы не провоцировать искушения жителей, где особое внимание уделяется отношениям матери и сына, брата и сестры, отца и дочери. Такие правила в основном построены на избегании друг друга. В конце главы автор подчеркивает связь запрета на инцест у разных народов и внутриличностный невротический запрет, с которым сталкивается человек в детстве, преодолевая разные пути развития.
Во втором очерке рассматривается термин «Табу», нарушение правил и наказание за преступления. З. Фройд рассматривает «Табу» более подробно и старается разобраться в тонкостях и истинных смыслах запретов, также на примере рассуждения исследователей и древних народов. Между строк читается превосходство людей, способных задуматься над смыслом запретов, над людьми из племени, которые слепо доверяют правилам. Самая интересная часть очерка для меня – это пример соответствия Табу и болезни навязчивости. Наиболее очевидное сходство, по мнению автора – отсутствие мотивировки. Происхождение запретов загадочно, а их нарушение преследуется страхом наказания. Запреты стойки, смещаются, переносятся на другой объект и подталкивают к совершению ритуальных действий. Автор проводит аналогию запретов и желаний. Мне очень близка эта мысль. Часто люди запрещают или подсознательно отвергают желаемое. Это происходит тогда, когда страх больше искушения. Парадоксальна мысль о том, что сам человек, нарушивший правила, является живым примером преступления и вызывает те же чувства, что и сам запрет. Иногда его также избегают по причине, указанной выше.
Этот механизм проекции и переноса чувств Фройд детально исследует на примере более конкретных табу. Так, он обращается к анализу правил, касающихся врагов, вождей и покойников, а именно упоминая об уважении к мертвому врагу; о священном прикосновении вождя; о ограничениях правителя, его вседозволенности и ожиданиях его подданных. Рассмотрим перечисленное более подробно. К мертвому врагу благоговейно относились, по возможности его хоронили с почестями, всячески ухаживали за отрубленными головами, называли их ласковыми именами. Подобные обычаи, на первый взгляд парадоксальные, находят свое объяснение в логике психоанализа. С точки зрения аналитической теории, это можно интерпретировать как метафору расставания и уважения к человеку, с которым внезапно возникла «война», а также возникающие внутриличностные конфликты, где проигравшую сторону прощают, прощаются и/или хоронят с почестями.
Прикосновения вождя или главы клана имело целительное действие, однако его сила также воспринималась как разрушительная, ибо прикосновение к вождю носило обратный эффект. Большая сила – большая ответственность. Люди не спешили возглавлять народы по тому, что на них накладывалось много ритуалов, которые они должна были соблюдать, некоторые вожаки даже не имели права вставать, их носили и мыли ночью, пока они спят. Если во время правления происходили природные и различного рода катастрофы правителя убивали. Меня поражают эти резкие тона вседозволенности и соблюдения правил с обоих сторон. В современных семьях также можно проследить влияние главы семьи на семейный микроклимат. В каждой ячейке общества есть подобного рода правила, которые могут быть саботированы, правила, которые не принимаются или воспринимаются беспрекословно. Однако, так как семей много и сейчас общественно социальные ритуалы имеют не такую большую власть, а также по причине того, что семьи стали на мой взгляд локально закрытее, слишком большая разница в воспитании и нормах становится более очевидной.
В некоторых племенах, после смерти человека с определенным именем, все живущие люди с такими же именами получают новые дабы исключить повторения. В современном обществе имена тоже играют роль. Автор приводит примеры невротиков, однако мы также можем проследить такую аналогию и при выборе имени для ребенка, полагаясь на ассоциации со старыми знакомыми. Эта часть статьи напоминает мне по ощущениям следование приметам, которое в 21 веке отходит на второй план, однако в предыдущем поколении имело важную роль ориентира и сохранения безопасности.
Парадоксальным представляется суждение враждебности к покойникам, ввиду их зависти к жизни. Этот страх перед умершими, возможно, обусловлен страхом смерти. С точки зрения психоанализа скорбящие чувствуют свою вину, что отчасти оправдано, ввиду природной амбивалентности чувств к близким людям. Враждебность умерших обуславливается проекцией живых, которую обнажает скорбь. Со временем (21 век, современный социум) враждебность трансформируется в сожаления и самоупреки, что подчеркивает большую амбивалентность в душевных движениях первобытных народов в сравнении с современным социумом. Необычно, что здесь не поднимается тема отвращения. В работе «Три очерка по теории сексуальности», 1905 г. Напротив, тема отвращения раскрывается в главе о перверзиях и достаточно объемно.
Далее затрагивается вопрос о совести. «Совесть представляет собой внутреннее восприятие недопустимости известных имеющихся у нас желаний; но ударение ставится на том, что эта недопустимость не нуждается ни в каких доказательствах, что она сама по себе несомненна. Еще яснее это становится при сознании вины, восприятии внутреннего осуждения таких актов, в которых мы осуществили известные желания.» Процитирую дальнейшие размышления автора, имеющие некоторый довольно интересный взгляд на взаимоотношения индивидов и народов в целом: «Итак, и совесть также, вероятно, возникает на почве амбивалентности чувств из вполне определенных человеческих отношений, с которыми связана эта амбивалентность, и при условиях, имеющих значение для табу и для невроза навязчивости, а именно один член внутренне противоречивой пары бессознателен и поддерживается в вытесненном состоянии благодаря насильственному господству другого. С таким выводом согласуется многое из того, что мы узнали из анализа неврозов.» Последнее время, изучая данную амбивалентность вижу в ней потенциал для перемен в жизнях людей.
Неожиданно предположение, что Табу на убийство отражает бессознательное или сознательное желание убивать, которое возможно сильнее, чем мы предполагаем. Автор размышляет о первичности желаний и запретов. Завершение очерка очень насыщено по своему содержанию. Меня особенно тронуло (как целительное прикосновение вождя) раскрытие темы прикосновений, а также параллель неврозов и искусства, религии и философской системы.
Если табу и невроз демонстрируют сходство в механизмах, то в третьем очерке Фройд ставит более масштабный вопрос: каково общее мировоззрение, порождающее эти механизмы? Ответом становится концепция анимизма: «Анимизмом, в узком смысле слова, называется учение о представлениях о душе, в широком смысле – о духовных существах вообще.» Анимизм достаточно философское и мистическое понятие. До этого я была не знакома с этим термином, однако он несомненно шире раскрывает миры психологии, философии, риторики, религии, права, эзотерики, мифологии и т.п. Очень интересно описано смещение с предмета на объект воздействия: оружие и рана, волосы или частички кожи человека и сам человек. Можно предположить, что, по средствам такого популяризованного магического мышления сбрасывается большая часть напряжения, создается иллюзия всемогущества или, как пишет З. Фройд, потребности удовлетворяются галлюцинаторно. Люди в состоянии острого кризиса или с высокой степенью инфантильности или отчаяния способны верить чему угодно, лишь бы была опора. В качестве защит в этой главе упоминается вытеснение. Отдельное место в этой главе занимает невроз навязчивостей. Навязчивости мистически подтверждаются, что подкрепляет всемогущество мысли и ее влияние на мир и относит таких невротиков ближе к первобытным племенам со схожими традициями. Интересны видения смены стадий: «Анимистическая фаза соответствует в таком случае нарциссизму, религиозная фаза – ступени любви к объекту, характеризуемой привязанностью к родителям, а научная фаза составляет полную параллель тому состоянию зрелости индивида, когда он отказался от принципа наслаждения и ищет свой объект во внешнем мире, приспособляясь к реальности.» А также мое внимание привлекло то, как люди находят объяснение своим страхам через встречающиеся знаки и ставят новые собственные правила и запреты, на которые в следствие можно ориентироваться. Данная глава дополняет предыдущие, подчеркивая, что первобытные племена, видят в Табу долю анимизма.
В четвертом очерке автор предлагает нам глубже проникнуть в тотемизм. «Тотемизм представляет собой как религиозную, так и социальную систему. С религиозной стороны он выражается в отношениях почитания и заповедности между человеком и его тотемом, с социальной стороны – в обязательствах членов клана друг к другу и к другим племенам.» На основании уже имеющихся данных (Тотем, как дань уважения предкам, как часть идентичности, как вместилище души) автор приводит свои размышления по поводу происхождения Тотемизма, однако основанные на определенных трактованиях других авторов, скорее даже больше не соглашаясь с ними.
Далее З. Фройд возвращается к теме эксогамии и инцеста, упоминая примеры Дарвина об изгнании ревностным главой семейства приматов родственного конкурента, который в следствии создает свой собственный клан и уже не претендует на роль главы в предыдущей семье.
Упоминая немногочисленные примеры детских фобий животных, автор ссылается на своего рода смещения страха родителя на животное (пример с боязнью лошадей), с удивлением изучая не только не только негативные, но и позитивные черты условно проявляющегося таким образом Тотемизма, так как в психологическом мире (как мы изучали выше) такое проецирование амбивалентно. Далее рассматривается дуализм священного жертвоприношения и его роли в Тотемизме и его роли в социуме. Очень неожиданна параллель священного животного и отца (и Бога), а также дальнейшее раскрытие этой темы в сфере религии. Своего рода убийство отца в данной парадигме объединяет всех причастных против содеянного и создает заповедь о запрете убийства. Далее исторически убийство «отца» из чувства вины «детей» трансформируется в убийство «для отца». З. Фройд находит неожиданный смысл в трактовании библейских текстов: «В христианском мифе первородный грех человека представляет собой несомненно прегрешение против бога-отца. Если Христос освобождает людей от тяжести первородного греха, жертвуя собственной жизнью, то это заставляет нас прийти к заключению, что этим грехом было убийство. Согласно коренящемуся глубоко в человеческом чувстве закону Талиона, убийство можно искупить только ценой другой жизни; самопожертвование указывает на кровавую вину. И если это приношение в жертву собственной жизни ведет к примирению с отцом-богом, то преступление, которое нужно искупить, может быть только убийством отца.» Эта цитата произвела на меня большое впечатление. Довольно смелая и уникальная мысль об убийстве Отца в этом контексте. Ровно, как и трактование З. Фройдом таинства Причастия.
В данной работе затрагивались различные аспекты современной и первобытной жизни людей. Одновременно знакомя читателя с материалом и исследуя научные факты, автор рассуждал о амбивалентности чувств и по-своему неожиданно преподносил новый взгляд на давно изученные теории. В конце главы З. Фройд задается риторическим вопросом. Могло ли человечество развиваться по-другому, менее кровопролитному пути? Возможно тогда мы могли по-другому, более мягко переживать жизненные трудности. Также очень большую ценность для понимания связи между невротиком и жителем первобытной общины имеет финальные абзацы, приведу фрагменты цитат о страданиях невротиков: «В детстве эти люди имели только злобные импульсы, они превращали эти импульсы в действия. Всякий из этих сверхдобрых пережил в детстве злое время, извращенную фазу, как предтечу и предпосылку позднейшей, сверхморальной.»
И немного о их различиях и психологической эволюции: «Но невротик больше всего испытывает задержки в действиях, у него мысль вполне заменила поступок. Примитивный человек несдержан, у него мысль превращается немедленно в действие, поступок для него, так сказать, заменяет мысль, и потому, я думаю, не будучи сам вполне уверенным в несомненности своего суждения, что к рассматриваемому случаю можно применить слова: вначале было деяние.»
В этой работе для меня особенно ценным стало:
- раскрытие темы амбивалентности, как ядра исследования: любовь/ненависть к отцу, вождю, Богу, мертвым; желание и запрет на инцест/убийство;
- параллели: первобытный человек – невротик - современный человек (магическое мышление, ритуалы, проекции);
- эволюционный путь: анимизм (нарциссизм) - религия (любовь к объекту-родителю) - наука (принцип реальности).