В психотерапевтической работе тема веры часто оказывается особенно деликатной. Она может касаться религии, личной системы ценностей, магического мышления, семейной традиции, надежды, чувства вины, страха смерти, переживания одиночества и многих других глубинных слоёв психики.
Слишком легко здесь соскользнуть либо в мировоззренческий спор, либо в поспешное теоретическое объяснение, либо в позицию скрытого превосходства: терапевт как будто «знает», что на самом деле стоит за верой пациента.
Но в клинической работе вопрос, возможно, должен ставиться иначе. Не «истинна ли вера?» и не «совместимы ли вера и психотерапия?», а: что вера делает с мышлением человека? Какую психическую функцию она выполняет? Что она удерживает, связывает, закрывает или, наоборот, позволяет выдержать?
Сначала осмотреться: куда мы попали
Когда к нам приходит пациент, он приходит не в пустоте. Он приходит со своей системой ценностей, со своим языком, со своими опорами, страхами, запретами, внутренними законами, семейными и культурными мифами. Он приходит из определённой психической, семейной, социальной, иногда религиозной или магической вселенной.
Поэтому, прежде чем что-либо интерпретировать, терапевту важно сначала осмотреться: куда я попал?
Во что этот человек верит? Что для него является опорой? Что для него священно? Что нельзя трогать преждевременно? Что организует его внутренний мир? Что помогает ему не распасться? А что, возможно, уже стало препятствием для жизни и мышления?
Мне кажется, в этом месте особенно важна терапевтическая осторожность. Клиент может прийти из любой конфессии, с религиозными убеждениями, с магическим мышлением, с верой в судьбу, карму, знаки, наказание, родовое проклятие, собственную никчёмность или, наоборот, особую избранность. Но сама по себе вера — ещё не повод её разрушать.
Иногда аналитик может слишком быстро почувствовать соблазн «прояснить», «развенчать», «вернуть к реальности». Но если эта вера выполняет функцию опоры, если она удерживает психику от распада, если она позволяет человеку жить, выдерживать боль, не проваливаться в тревогу, — преждевременное вмешательство может оказаться не интерпретацией, а атакой на хрупкую конструкцию Я.
Поэтому я бы сказала так: разрушать что-то в системе верований пациента имеет смысл только тогда, когда это действительно оправдано клинически — когда вера или убеждение начинают мешать работе, блокировать мышление, разрушать контакт с реальностью или удерживать человека в симптоме.
До этого важно не спешить ни поддерживать, ни оспаривать. Важно работать в тех обстоятельствах, в которых мы оказались.
Вера шире религии
Когда мы говорим о вере, легко сразу подумать о религии. Но в психической жизни вера гораздо шире религиозной принадлежности.
Человек может верить в Бога. Может верить в судьбу. Может верить в магию. Может верить в психоанализ. Может верить в терапевта. Может верить в то, что его никогда не полюбят. Может верить в то, что он неудачник. Может верить в то, что мир опасен, что людям нельзя доверять, что счастье всё равно будет наказано, что если он расслабится — всё рухнет.
И если упростить, даже убеждение «я неудачник» тоже может быть своего рода верой. Человек может снова и снова приносить факты, подтверждающие эту веру, и при этом его мышление будет отсекать другие факты — те, где у него что-то получилось, где он был живым, способным, любимым, эффективным.
То есть вера — это не только религиозное содержание. Это ещё и способ организации восприятия, памяти, ожиданий, выбора фактов. Вера может структурировать реальность. Она может давать ей смысл. Но она же может сужать поле видения.
И тогда важным становится вопрос не только во что человек верит, но и как эта вера обращается с его мышлением.
Что вера делает с мышлением?
Мне кажется, здесь можно предложить такую формулу: вера заполняет пустоты мышления.
Эта фраза может звучать резко, если услышать в ней обесценивание веры: будто вера появляется только там, где человек «недодумал» или «не знает». Но смысл здесь другой.
Мышление не всесильно. Оно не может всё знать, всё связать, всё предсказать, всё доказать. В человеческом опыте всегда есть зоны предела: неопределённость, смерть, любовь, будущее, страдание, вина, случайность, телесная уязвимость, зависимость от другого, невозможность полностью знать себя и другого человека.
Есть области, где мышление сталкивается с нехваткой знания. Есть места, где мы ещё не думали. Есть переживания, которые ещё не осознаны. Есть эмоциональный опыт, который пока не преобразован в мысль. Есть зоны, где психика ещё не смогла связать происходящее и придать ему форму.
И вот в этих местах может появляться вера.
Она может позволить человеку идти дальше там, где знания недостаточно. Она может заполнить промежуток между «я не знаю» и «я всё равно должен жить». Она может дать временную форму тому, что ещё не стало мыслью.
В этом смысле вера — не обязательно враг мышления. Иногда она становится мостом через неопределённость.
Но важно, как именно она это делает.
Вера как удерживание пустоты и вера как закрытие пустоты
Вера может выполнять по меньшей мере две разные функции.
Первая — удерживающая. Тогда вера помогает человеку выдерживать неизвестное. Она не запрещает думать, не отменяет сомнение, не закрывает вопрос окончательно. Она как будто говорит: «Я не знаю, но могу оставаться в этом. Я не всё понимаю, но могу не разрушаться. Я не владею будущим, но могу сохранять надежду».
Такая вера может быть условием продолжения мышления. Она удерживает пустоту, пока мысль ещё не родилась.
Вторая функция — закрывающая. Тогда вера не помогает выдерживать неопределённость, а поспешно её закупоривает. Она становится готовым ответом на месте ещё не возникшего вопроса. Она запрещает сомнение, останавливает исследование, блокирует контакт с болезненной реальностью.
В этом случае вера может быть защитой от мышления.
И, возможно, клинически важна не сама вера, а различение этих двух функций. Помогает ли вера человеку думать дальше — или не даёт ему думать? Помогает ли выдерживать боль — или не позволяет к ней приблизиться? Создаёт ли внутреннее пространство — или закрывает его?
Аффективная пустота
Но вера заполняет не только пустоты знания. Она может заполнять и аффективные пустоты.
Человек может сталкиваться не просто с тем, что он чего-то не знает, а с тем, что внутри нет опоры. Нет смысла. Нет внутреннего удержания. Нет доброй родительской фигуры, к которой можно обратиться. Нет ощущения, что кто-то есть рядом. Нет переживания, что страдание можно разделить.
Тогда вера может становиться способом выдержать одиночество. Она может давать фигуру, к которой можно обратиться. Может создавать чувство, что человек не один. Может возвращать смысл в ситуацию, где всё выглядит бессмысленным. Может удерживать от дезинтеграции.
В этом месте особенно хорошо видно, почему вера не может быть просто «ошибочным убеждением», которое нужно разоблачить. Иногда вера — это та тонкая нить, на которой держится психическая связность.
Если терапевт слишком быстро атакует такую веру, он может атаковать не заблуждение, а последнюю доступную пациенту форму внутреннего удержания.
Влияние Биона
Вероятно, такое размышление трудно отделить от влияния Уилфреда Биона — прежде всего от его внимания к способности психики выдерживать неопределённость, отсутствие готового знания, неоформленный эмоциональный опыт.
В бионовской перспективе мысль не является чем-то само собой разумеющимся. Чтобы мысль появилась, сырой эмоциональный опыт должен быть где-то принят, выдержан, преобразован. Невыносимое должно стать переносимым. Бесформенное — получить форму. Непомысленное — получить шанс стать мыслью.
Если психика не выдерживает пустоты, она будет стремиться её немедленно чем-то заполнить: готовым знанием, идеологией, магическим объяснением, авторитетом, обвинением, ритуалом, симптомом.
Но если пустоту удаётся выдержать, в ней может начаться мышление.
И тогда вера занимает сложное место. Она может быть как преждевременным заполнением, которое не даёт мысли родиться, так и временным удерживающим образованием, которое позволяет человеку не разрушиться до того, как появится способность думать.
Клинический вопрос
Поэтому в работе с верой пациента мне кажется важным задавать не мировоззренческий, а клинический вопрос:
Что эта вера делает сейчас?
Она помогает пациенту выдерживать тревогу — или уводит его от контакта с ней?
Она даёт ему чувство смысла — или превращается в систему запретов и вины?
Она соединяет его с другими людьми — или изолирует?
Она поддерживает его способность думать — или требует отказаться от сомнения?
Она укрепляет Я — или подменяет его внешним авторитетом?
Она помогает пережить боль — или не позволяет признать саму боль?
Один и тот же религиозный или магический мотив у разных пациентов может выполнять совершенно разные функции. Для одного вера может быть живой опорой, для другого — тираническим Сверх-Я, для третьего — способом избежать ответственности, для четвёртого — единственной доступной формой надежды.
Поэтому невозможно этически и клинически грамотно говорить о вере вообще. Нужно смотреть, как именно она встроена в психику конкретного человека.
Не трогать раньше времени
Возможно, здесь действует тот же принцип, что и в работе с защитами. Защиту нельзя разрушать только потому, что аналитик её увидел. Важно понять, от чего она защищает, насколько она жёсткая, есть ли у пациента другие способы удерживаться, выдержит ли он её ослабление.
То же самое с верой.
Если вера мешает осознаванию, если она разрушает контакт с реальностью, если она поддерживает симптом, насилие над собой или другими, отказ от жизни, — тогда она становится частью клинической работы.
Но если вера помогает человеку не быть одному в страдании, сохранять надежду, выдерживать неопределённость, переживать вину, смерть, болезнь, утрату, — к ней нужно относиться с большим уважением.
Не обязательно разделять веру пациента. Не обязательно её подтверждать. Но важно понимать, какую работу она выполняет в его психике.
Пустота как место рождения мысли
Формула «вера заполняет пустоты мышления» для меня не о том, что вера ниже мышления. Скорее она о том, что в человеческой психике есть места, где мышление ещё не может удержаться самостоятельно.
Там может появиться вера.
Иногда она закрывает пустоту, чтобы человек не встретился с тревогой.
Иногда она удерживает пустоту, чтобы человек не провалился в неё.
Иногда она становится защитой от мысли.
Иногда — условием, при котором мысль вообще может родиться.
И тогда задача аналитика не в том, чтобы судить веру извне, а в том, чтобы понять её функцию. Где она помогает жить? Где помогает думать? Где защищает от распада? А где уже не даёт видеть, чувствовать, сомневаться, выбирать?
Может быть, зрелая аналитическая позиция состоит именно в этом: не торопиться разрушать чужие опоры, но и не становиться их заложником. Смотреть, слушать, различать. И работать не с верой как мировоззрением, а с тем, что вера делает с психикой, с мышлением и с возможностью человека быть в контакте с собой и реальностью.
Там, где мышление встречает свой предел, не всегда начинается заблуждение. Иногда там начинается вера. А иногда — если эту пустоту удаётся выдержать — начинается новая мысль.
Я работаю в психодинамическом подходе, где большое значение имеет не только содержание убеждений человека, но и их функция в его внутренней жизни.