Я помню себя в пять лет. Сижу на ковре, рисую. Мама заходит, смотрит, говорит: «Красиво, но солнце обычно желтое, а у тебя оранжевое». Я смотрю на свой рисунок и вдруг вижу. Ну да, оранжевое. Но запоминаю, что солнце – желтое. Мое оранжевое было неправильным. Так я узнала, что я вижу не так, как надо. Что мое зрение нуждается в поправке.
Потом были другие поправки. «Не плачь, ты же девочка — будешь некрасивой». «Не злись, это нехорошо». «Не бойся, ерунда же». Я перестала слышать свои слезы. Перестала слышать свою злость. Перестала слышать свой страх. Я стала слышать себя так, как меня слышали другие. То есть — почти не слышать. Заглушать.
Рене Руссийон, французский психоаналитик, сказал однажды фразу, которая перевернула во мне многое: «Мы видим себя, как нас видели. Мы слышим себя, как нас слышали. Мы чувствуем себя, как нас чувствовали».
Вдумайтесь. Это же не про то, что мы копируем чужое поведение. Это про самоощущение. Про самую сердцевину, где живет ответ на вопрос «Кто я?». Мы не рождаемся с этим знанием. Мы впитываем его из взглядов, интонаций, молчаний, прикосновений. Если родители смотрели на меня с гордостью – я вижу себя достойной. Если с раздражением – я вижу себя обузой. Если меня слушали с интересом – я слышу себя ценной. Если перебивали и обесценивали – я слышу себя скучной, глупой, неважной.
Если меня обнимали, когда было страшно – я чувствую себя имеющей право на уязвимость. Если оставляли одну с криком — я чувствую себя брошенной и пугающей.
Это все не слова. Это ткань. Из этой ткани мы шьем себе внутренний портрет. Носим его десятилетиями, даже не подозревая, что можно примерить другой.
Я вижу это в кабинете. Приходит женщина, вся из себя удобная, правильная, без претензий. Говорит: «Я не знаю, чего хочу. Я вообще не чувствую себя значимой. Вроде бы работаю, детей ращу, а внутри – пустота». Мы начинаем копать, и выясняется, что ее мать никогда не спрашивала ее мнения. Никогда не говорила: «А что ты думаешь?» Решения принимались за нее. Ее желания считались капризами. А сейчас эта взрослая женщина смотрит на себя глазами матери – как на неразумного ребенка, который не может хотеть по-настоящему. Она слышит себя, как мать слышала – как фон, как шум. Она чувствует себя, как мать чувствовала – как обузу, которую надо терпеть.
Работа начинается с того, чтобы разрешить себе увидеть себя иначе. Позволить себе быть увиденной. Хотя бы в кабинете, хотя бы пятьдесят минут в неделю. Я смотрю на нее и говорю: «А я вижу вас иначе. Я вижу женщину, которая пришла, несмотря на страх. Которая хочет жить, несмотря на пустоту. Которая уже делает шаг, не зная, куда идти». Сначала она не верит. Потом начинает подозревать, что я не вру. Потом осторожно пробует примерить этот взгляд – как новое платье.
Или мужчина, который стыдился своих слез. Ему казалось, что плакать – это позорно, по-бабьи, недостойно мужчины. Мы искали истоки. Оказалось, в детстве папа говорил: «Вытри сопли, мужчины не плачут». Он вытирал. Научился не плакать. Но вместе со слезами научился не чувствовать горе, обиду, утрату. Они превращались в глухую тяжесть в груди, в ярость, в спазмы шеи.
Когда я прочитала ему фразу Руссийона, он замолчал. А потом сказал: «Выходит, я слышу себя так, как меня слышал отец. А он ничего не слышал. Он запрещал слышать». В этом признании уже было огромное освобождение.
Что значит «переписать» этот старый сценарий? Это не значит забыть прошлое. Это значит – добавить новый опыт. Если в детстве нас плохо видели, мы ищем тех, кто видит иначе. Хорошего учителя, первого любящего партнера, терапевта наконец. Не для того, чтобы они нас «исцелили», а для того, чтобы в контакте с ними мы могли попробовать новое самоощущение. «А что, если я действительно интересен? А что, если мои слезы не стыдны? А что, если я имею право на злость, не боясь, что меня бросят?»
Новый опыт постепенно, микрон за микроном, перекрашивает старый портрет. Мы начинаем видеть себя не как «неугодного ребенка», а как взрослого, который умеет и радоваться, и злиться, и просить о помощи. Мы начинаем слышать себя – сначала шепотом, потом громче. Мы начинаем чувствовать – разрешая себе боль, не сбегая в онемение.
Я не идеал. Я сама все еще учусь. Учусь смотреть на себя не глазами мамы, которая вечно была недовольна, а своими. Учусь слышать свои желания, а не голос «не высовывайся, молчи, будь удобной». Учусь чувствовать усталость и разрешать себе отдых, а не бежать на износ. Иногда получается. А иногда – нет. Тогда я вспоминаю Руссийона. И говорю себе: «Света, ты видишь себя так, как тебя видели. Но это не навсегда. Взгляд может смениться. Нужно время. И кто-то рядом, кто посмотрит иначе».
В кабинете я стараюсь быть этим «кто-то». Смотреть на клиента не как на «случай», не как на «диагноз», а как на человека, который когда-то был увиден криво, но может быть увиден прямо. Даже это простое действие – посмотреть с теплом и без осуждения – иногда делает больше, чем любые техники.
А вы пробовали поймать себя на этом? На том, что вы смотрите на себя строгими глазами родителя, давно ушедшего в прошлое? Что вы слышите свой внутренний голос, но он звучит как чужой? Что вы чувствуете себя не так, как чувствуете на самом деле, а так, как вас приучили чувствовать?
Если да – вы не одни. У вас есть шанс переписать эту пластинку. Не сразу, не легко, но – с каждым новым «я вижу тебя иначе» от кого-то, кому вы доверяете. Или от себя самой. Особенно – от себя самой. Берегите себя!