Вы работаете с семьёй. Родители жалуются на подростка, который «отбился от рук». Или на ребёнка, который «слишком чувствительный». Вы слушаете, задаёте вопросы, строите гипотезы. Но вдруг замечаете, что внутри вас поднимается знакомая, почти физическая реакция. Раздражение на «неправильных» родителей. Или, наоборот, желание их защитить. Или чувство беспомощности, когда вы смотрите на их конфликты. А потом, уже после сессии, вы ловите себя на мысли: «Почему меня это так задело? Почему я так остро реагирую на этого отца? Почему мне так трудно оставаться нейтральной?».
Семейная терапия — одна из самых эмоционально заряженных сфер работы. Потому что она касается самого раннего, самого глубокого слоя нашей психики — наших отношений с родителями. И независимо от того, сколько лет мы проработали, какую личную терапию прошли, какие сертификаты получили, — наши собственные семейные истории продолжают звучать внутри. Особенно тогда, когда мы сталкиваемся с похожими ситуациями в кабинете.
Как родительские фигуры оживают в кабинете
Наши отношения с родителями — это первый опыт близости, первый опыт конфликта, первый опыт власти и беспомощности. Этот опыт запечатлевается в психике не как воспоминание, а как паттерн — способ чувствовать, реагировать, защищаться.
Когда мы работаем с «трудной» семьёй, этот паттерн может активироваться.
- Если в вашей семье было принято подавлять гнев, вы можете бессознательно избегать конфронтации с агрессивным родителем. Или, наоборот, слишком жёстко его останавливать, отыгрывая свою подавленную злость.
- Если вы привыкли быть «спасателем» в своей семье — тем, кто примирял конфликтующих родителей, — вы можете бессознательно брать на себя слишком много ответственности за семью клиента. Спасать их там, где они могли бы справиться сами.
- Если вы сами были «трудным» ребёнком, вы можете идентифицироваться с подростком и злиться на его родителей. Или, наоборот, идентифицироваться с родителями и чувствовать вину за то, что вы когда-то были таким же.
Эти реакции не делают вас плохим психологом. Они делают вас человеком. Проблема не в том, что они есть, а в том, что мы часто их не замечаем.
Слепые зоны, которые прячутся в детстве
Самое коварное в этих реакциях — они маскируются под профессиональную интуицию, под «знание семьи», под «опыт работы». Нам кажется, что мы просто хорошо чувствуем динамику. А на самом деле мы чувствуем отголоски своей собственной.
Вот несколько примеров:
- Вы замечаете, что всегда встаёте на сторону детей в семейных конфликтах. Вам кажется, что вы защищаете «слабых». Но, возможно, вы отыгрываете свою детскую беспомощность перед родительской властью.
- Вы испытываете сильное раздражение к матерям, которые «слишком много контролируют». Возможно, ваша собственная мать была контролирующей, и вы не прожили эту тему до конца.
- Вы чувствуете жалость к отцу, которого «не понимают» жена и дети. Возможно, вы сами были «непонятым» ребёнком или идентифицируетесь с отцовской фигурой из своей истории.
Эти слепые зоны не видны нам, пока мы в них. Их можно заметить только со стороны — когда кто-то укажет на повторяющийся паттерн, на несоразмерную реакцию, на странный выбор интервенции.
Цена неосознанных родительских проекций
Когда мы не замечаем, как наши собственные семейные истории влияют на работу, страдают все.
Клиенты не получают чистого контакта. Вместо терапевта перед ними — фигура, которая бессознательно играет роль кого-то из их (или нашего) прошлого. Мы можем начинать «воспитывать» родителей, «спасать» детей, «судить» одного из супругов. И не понимать, почему терапия буксует.
Мы сами платим энергией. Мы устаём, раздражаемся, чувствуем беспомощность — и не связываем это с тем, что наши старые раны снова открыты.
А главное — мы теряем способность быть гибкими. Мы застреваем в одном и том же паттерне, не видя других возможностей. Семья, которая пришла за помощью, получает не профессиональную поддержку, а участие в нашей непрожитой драме.
Что с этим делать
- Первый шаг — признать, что это происходит. Не стыдиться, не отрицать, а принять: да, мои семейные истории влияют на мою работу. Это не слабость, это данность.
- Второй шаг — исследовать свои триггеры. Какие семейные ситуации вызывают у вас самую сильную реакцию? Какие роли (спасатель, жертва, судья) вы чаще всего занимаете? Какие чувства (беспомощность, гнев, вина) всплывают чаще всего?
- Третий шаг — отличать своё от клиентского. В момент реакции спросить себя: «Это его семья или моя? Это сейчас происходит или тогда?».
Но сделать это в одиночку, в горячке сессии, почти невозможно. Потому что наши родительские фигуры живут внутри нас и говорят с нами голосом «очевидности». «Конечно, этот отец неправ» — думаем мы, не замечая, что это говорит наш внутренний ребёнок, а не профессиональная позиция.
Супервизия становится тем местом, где можно безопасно исследовать эти пересечения. Где можно сказать: «Я опять злюсь на отца-клиента. Помоги мне понять, где здесь он, а где мой папа». Без стыда, без осуждения — просто чтобы увидеть яснее.
Вспомните последнюю «трудную» семейную сессию, которая вызвала у вас сильную реакцию. Если бы вы могли честно спросить себя: «Кого из моих родителей напоминает мне этот клиент? На какую ситуацию из моего детства похоже то, что происходит сейчас?» — что бы вы ответили?
Александра Бóгдан,
Клинический психолог, супервизор
ТГ | MAX | SMS: +7 (989) 592-08-59
MAX-канал: Лаборатория психологического консультирования
ТГ-канал для психологов "Лаборатория психологического консультирования": https://t.me/PsyCounsLab