Предлагаю вернуться к истокам и с помощью той самой статьи, из-за которой когда-то поссорились британские аналитики, разбившись на лагеря Мелани Кляйн и Анны Фрейд (и третий независимый с Винникоттом) — «Природа и функции бессознательной фантазии» Сьюзан Айзекс. Айзекс много работала с маленькими детьми и, будучи изначально сторонницей идей Жана Пиаже, на собственном опыте пришла к тому, что психоанализ, а именно кляйнианский анализ, более верно и точно описывает и объясняет детское развитие.
На мой взгляд, это очень важная статья, позволяющая освежить в памяти, что такое бессознательная фантазия, объектные отношения и как они друг с другом связаны, а также заполнить пробелы в понимании движения мысли от теории влечений Фрейда к теории внутренних объектов Мелани Кляйн и ее последователей.
Итак, что такое бессознательная фантазия?
«Фантазия (в первом приближении) — психическое следствие и представитель инстинкта [в англоязычной психоаналитической литературе обычно это слово используется вместо слова «влечение»]. Нет влечения, нет инстинктивной потребности или реакции, которые бы не переживались в виде бессознательной фантазии.»
Все бессознательные фантазии связаны с телесностью, так как свое начало берут из влечений, которые, как известно, соединяют в себе телесное с психическим. Для неподготовленного читателя дальнейшая информация может носить шокирующий характер, поэтому отдельно обозначу, что в кляйнианском анализе мы стремимся увидеть и понять в пациенте младенца, а мир младенца крайне ограничен, что делает всю это историю очень трогательной:
«Поскольку в распоряжении у ребенка так мало ресурсов для выражения как любви, так и ненависти, он должен использовать все функции своего тела и его выделения для выражения глубоких и ошеломляющих желаний и чувств.»
Какими же могут быть основные бессознательные фантазии младенца?
1. Связанные с грудью, естественно, мы же здесь о кляйнианском направлении говорим. Ну, само собой, тогда уж и с агрессией — по той же причине.
«В нашей аналитической работе мы находим, что фантазия «убивающей матери» преобладает над фантазией, в которой мать атакуется жаждой убийства самого ребенка. Иногда фантазия о мстительной матери может получить сознательное выражение в словах в более позднем возрасте, как это случилось у маленького мальчика, описанного доктором Эрнестом Джонсом. Этот мальчик сказал о соске матери, которую увидел, когда она кормила грудью младшего ребенка: «Так вот чем ты меня кусала». Здесь произошло то, с чем мы сталкиваемся при анализе каждого пациента, — ребенок спроецировал собственные оральные агрессивные желания на объект этих желаний, грудь своей матери. В его фантазии, которая сопровождала эту проекцию, она (мать или ее грудь) собирается разорвать его на мелкие кусочки, что он сам хотел сделать с ней.»
Но идея о проекции собственной агрессии на материнскую грудь, справедливости ради, была еще у Фрейда:
«Кажется, что жадность ребенка к своему первому питанию вообще неутолима, что он никогда не примирится с утратой материнской груди... С отнятием от груди связан, вероятно, и страх перед отравлением. Яд — это пища, которая делает кого-то больным. Может быть, что и свои ранние заболевания ребенок сводит к этому отказу».
Позже Кляйн развила ее в идею об отравляющей груди.
И еще про плохую грудь, которая равна отсутствию хорошей:
«Боль сама по себе позитивна, «плохая мать» является позитивным переживанием, вначале неотличимым от боли. Когда в возрасте приблизительно 6 месяцев ребенок садится и видит, что его мать как внешний объект не приходит, когда он этого хочет, он может установить связь между тем, что он видит (она не приходит) и болью или неудовлетворением, которые он испытывает. Когда ребенку не хватает матери и он ведет себя так, «как будто он никогда не увидит ее вновь», это не означает, что у него есть понятие об ограничивающем времени. Скорее, это свидетельствует о том, что его боль потери носит абсолютный характер, обладая отчетливым признаком «никогда», до тех пор, пока психическое развитие и переживание времени — как медленно созидающаяся внешняя реальность — не привнесут конечность в восприятие и воображение.»
2. Фантазии, связанные с мочеиспусканием:
«Проблемы в контроле за мочеиспусканием мы связываем теперь с фантазиями о том, что моча представляет собой могущественное зло. Тревога эта, в свою очередь, берет начало в деструктивных импульсах. Прежде всего потому, что ребенок хочет, чтобы его моча была такой опасной, он и приходит к выводу о том, что она в действительности является таковой.»
Такие фантазии чаще связаны с агрессивными импульсами:
«В фантазии: «Я хочу утопить и обжечь мать своей мочой» мы сталкиваемся с выражением агрессии и бешенства ребенка, желанием атаковать и уничтожить мать с помощью мочи, отчасти связанным с вызываемой ею фрустрацией. Он хочет затопить ее мочой в жгучем гневе. «Жгучий» является определением как его телесных ощущений, так и силы его агрессии. «Затопление» также обозначает ощущение силы переживаемой им ненависти и его всемогущества, когда он наводняет халат матери. Младенец чувствует: «Я должен уничтожить плохую мать». Он преодолевает чувство беспомощности могущественной фантазией: «Я могу и уничтожу ее» — всеми доступными ему средствами. И когда уринарный садизм достигает своего пика, он чувствует, что все, что он может сделать, это обжечь мать своей мочой. Несомненно, «обжигать» и «топить» относится к тому, как его захватывает и наводняет беспомощная ненависть, в которой он сгорает. Весь мир наполнен его гневом, и он сам будет уничтожен им, если не сумеет выплеснуть гнев на мать, разряжаясь на ней своей мочой. Вода, прорвавшая плотину, ревущий огонь, разлившаяся река или штормовое море, наблюдаемые как внешняя реальность, связываются в его психике с ранними телесными переживаниями, инстинктивными целями и фантазиями. Когда он дает имена этим явлениям, он может иногда перевести эти фантазии в слова.»
3. Фантазии, связанные с экскрементами — а вот они уже чаще про любовь:
«Точно так же обстоит дело с экскрементами ребенка, которые он рассматривает как хорошие вещи и хочет преподнести в подарок матери. В определенных случаях и при определенном настроении ребенок чувствует, что его кал и моча — это то, чего хочет мать, и дарение их является выражением его любви и благодарности к ней. Такие фантазии о кале и моче как благах, несомненно, усиливаются тем фактом, что мать радуется, если он испражняется в соответствующем месте и в соответствующее время. Но его наблюдение за удовлетворением матери не является первичной причиной восприятия их как хороших. Источник лежит в его желании дать их как хорошие, т. е. накормить мать так же, как она кормит его, доставить ей удовольствие и сделать то, чего она хочет; а также в его чувстве ценности своих органов и всего тела в целом, когда он любит мать и чувствует ее хорошее расположение к себе. Его моча и кал становятся таким образом инструментом его способности к любви, так же, как голос и улыбка.»
Таким образом мы видим, что одна и та же телесная функция может наделяться противоположными значениями в зависимости от ситуации и состояния младенца:
«Его моча и кал могут быть плохими и хорошими, в соответствии с его желаниями в момент испражнения и способом (включая время и место), которым они продуцируются.»
4. Фантазии инкорпорации (поедания, абсорбции): «Я хочу принять и я принимаю ее (мать или грудь) внутрь меня».
Инкорпорация и интроекция
Здесь автор разводит два понятия: фантазию инкорпорации и механизм интроекции, и это также про то, как зарождается связь влечений с объектными отношениями.
«Последний имеет гораздо более широкое значение, чем первая, хотя и тесно связан с ней. Для понимания отношения между фантазией и механизмом мы должны более тщательно рассмотреть отношения их обоих к инстинкту. По нашему мнению, фантазия является передаточным звеном между инстинктом и Эго-механизмом. Инстинкт понимается как пограничный психосоматический процесс. Он имеет телесную цель, направленную на конкретный внешний объект. Он имеет представителя в психике, который называется «фантазией». Человеческая активность произрастает из инстинктивных потребностей. Только с помощью фантазии, которая должна удовлетворить наши инстинктивные потребности, мы способны попытаться реализовать их во внешней реальности.»
Другими словами, переводя вышесказанное на язык 2-ой топики:
«Фантазия является связью между импульсом Ид и механизмом Эго, средством, которое одно преобразует в другое.»
Связь механизмов интроекции и проекции с оральными влечениями проследил еще сам Фрейд:
«В переводе на язык древнейших, оральных инстинктивных импульсов суждение гласит: «Вот это я хочу съесть, а это вот — выплюнуть», в перенесении на более общий план — «Вот это я хочу ввести в себя, а это вот — из себя исключить».
Прослеживаем связь влечений и объектных отношений далее. Взяв за основу механизм интроекции и связанную с ним фантазию инкорпорации, автор выделяет следующие шаги:
а) Самые ранние фантазии, обусловленные оральным влечением, о принятии объектов внутрь себя (сосание и глотание). В них много тактильности, важную роль играют вкус и запах, соматические ощущения, визуальные не так важны.
б) Ощущения и образы очень конкретны,переживаются как телесные и не связываются с внешними объектами, грубо говоря, для младенца нет никакой матери, а есть его ощущения тепла, сухости, мягкости, сытости или наоборот сырости, холода и голода. Кожа не осознается как граница между внутренним и внешним.
в) Роль визуальных впечатлений возрастает, но до 3-4 лет они остаются эйдетическими и все еще очень конкретными — их легко спутать с восприятием. Также они тесно переплетены с эмоциями и требуют немедленное действие.
г) Когда визуальные впечатления начинают доминировать над телесными, становятся дифференцированными и интегрированными в пространство, разница между внутренней и внешней реальностью все больше осознается. Конкретные телесные элементы восприятия и фантазирования вытесняются, а визуальные становятся деэмоционализированными, десексуализированными, «независимыми от телесных пут» — превращаются в образы. При этом приходит понимание, что реальные объекты находятся снаружи, а образы — внутри психики.
д) Эти образы влияют на личность, ее чувства и поведение, так как связаны с вытесненными в бессознательное телесными ассоциациями. В бессознательных фантазиях эта связь означает, что данные объекты все так же находятся внутри тела.
Здесь стоит обратить внимание на отличия между еще двумя схожими понятиями в кляйнианской теории: имаго и образ.
а) имаго — это бессознательный образ;
б) имаго — человек или его часть, ранний объект, образ — любой объект или ситуация;
в) имаго включает в себя все соматические и эмоциональные составляющие отношения к объекту, телесные связи с Ид в бессознательной фантазии, фантазию инкорпорации, которая лежит в основе процесса интроекции, в образе соматические и большая часть эмоциональных элементов вытеснены.
В завершение хочется обратить внимание на то, как младенец (т. е. мы все когда-то) вступает в отношения с этим миром и осваивается в нем.
«Наблюдение за детьми в первые недели жизни показало, что если внешний мир не удовлетворяет желаний или фрустрирует нас, он сразу же становится ненавистным и отвергается. Мы боимся его, наблюдаем за ним и приближаемся к нему для того, чтобы защититься от него; но до тех пор, пока он не будет наделен определенной порцией либидо через связь с оральным удовлетворением и таким образом не получит определенную порцию любви, мы не станем с ним играть, изучать его и понимать.»
Нам нужно пережить позитивный опыт помещения части этого мира в себя, чтобы захотеть установить с ним самую первую любовную связь, которая в дальнейшем может развиваться и усиливаться. Разочарования на этом пути неизбежны, и боль от них может смягчать наша способность к фантазированию. Но как мы помним из Биона, мысль (= развитие) появляется там, где это разочарование (=отсутствие удовлетворения, фрустрация) признается.
«Вместе с Фрейдом мы утверждаем, что разочарование в галлюцинаторном удовлетворении есть первый рывок к некоторой степени приспособления к реальности. Голод не удовлетворяется галлюцинированием груди, будет ли это внешний или внутренний объект, хотя ожидание удовлетворения становится более переносимым с помощью фантазии. Рано или поздно галлюцинации рассыпаются и начинается приспособление к реальным условиям (например, требования к внешнему миру с помощью плача, поисковых движений, принятия определенной позы и совершения нужных движений при приближении соска). Здесь лежит начало адаптации к реальности и развития соответствующих навыков и восприятия окружающего мира. Разочарование может быть первым стимулом в адаптивном принятии реальности, но откладывание удовлетворения, необходимое для усложняющегося обучения и мышления о внешней реальности, может быть перенесено ребенком в том случае, когда последние также удовлетворяют инстинктивные потребности, представленные в фантазиях. Обучение зависит от интереса, а интерес происходит из желания, любопытства и страха — особенно, желания и любопытства.»