Слово, которое тебе поможет,
ты сам себе не скажешь. (Пословица)
РОЗОВЫЕ ОЧКИ
(Часть 1)
Как первобытные люди украшали свои пещеры важными сценами своей жизни, так и судьба разукрашивает нам сердца разными образами, светлыми и тёмными, дорогими и не очень, но всегда значимыми. С каждым годом скала души всё твёрже, и жизни всё сложнее выбивать на ней памятные картины. А с какого-то момента скала вообще объявляется закрытой, вроде бы место для рисунков имеется, но творить уже не получается: хоть и есть на чем, но нечем и незачем. Жизнь блуждает по ней взад и вперёд, скользя по сознанию, как по воде вилами. Как правило, самые яркие, наиболее отчётливые и практически незабываемые картины случаются на заре жизни, когда скала восприятия мягка как воск, а зубило жизни кажется твёрже алмаза. Но попадаются люди с духовными изъянами, чья натура непомерно чувствительна и непозволительно восприимчива. Душевный холст их со временем не растрескивается, и все еще пригоден для пещерного художества. Жизненные зарисовки и очерки будут ложиться на него до тех пор, пока он не будет ещё при жизни предан забвению. И это самое худшее, что может произойти – быть преданным забвению.
Пока этого не произошло, пока мое творчество вам интересно, я познакомлю вас с наскальной живописи, украшающей мою скалу, попытаюсь расшифровать кое-какие из запечатленных на ней душевных узоров. Открытым текстом и в форме аллегорий я поведаю о событиях давно минувших дней и относительно недавние. Что можно я назову своими именами, а кое-что наряжу в иносказательные одеяния. Пока живы некоторые художники и скульпторы, чьи кисти и зубила оставили след в моей душе, оглашать их имена я считаю неэтичным и недопустимым. Многие были бы против огласки многих моментов. Тем более, что документальность фактов ни художественной ценности произведению, ни гармоничности содержанию не придаст, а обидеть сможет запросто – ведь наскальная живопись любой души это исповедь, откровение и покаяние одновременно, это очень личное. А что касается меня, то я с удовольствием поделюсь перипетиями своей судьбы, без стеснения раскрою душу, рассказав о том, как милиция судьбами других людей ваяла из меня писателя, как с головой погрузила в пучины психотерапии, и как снова, словно из бездны, вынесла на гребень волн художественной словесности.
Говорят, настоящий писатель не тот, кто может писать, а кто не может не писать. Так вот, не писать у меня не выходит. Я было променял писательство на психологию, но, как оказалось, лишь для того, чтобы в очередной раз убедиться, что в очередной раз ошибся, и снова взяться за перо. Психология разочаровала меня, так же как когда-то милиция. Попав в милицию, я столкнулся с ранее неизвестной мне жизнью. Не той, на которую я смотрел свысока и самодовольно сквозь супер крутые солнцезащитные очки бренда Ray-Ban. Я наивно надеялся, что буду служить так же круто, как крутой оперативник из культового голливудского боевика. Я рассчитывал быть таким же ассом в борьбе с преступностью, каким был лейтенант Кобретти по прозвищу Кобра, которого блестяще сыграл молодой Сталлоне. Крутые очки, крутая тачка, надменный взгляд, пиф-паф, бух-бах, и всë, все злодеи подвержены и молят о пощаде, а ты сам в шоколаде. Милиция бесцеремонно разделалась с моими иллюзиями и фантасмагориями, оставив с холодной реальностью наедине. Скажу вам, это не кино, отрезвляет... Я увидел не то, что так хотел увидеть, ничего подобного увидеть мне не пришлось. А то, с чем пришлось столкнуться, поразило больше, чем все американско-кровавые байки вместе взятые. А увидел я ни много ни мало, как на деле живется людям, а не в кино. Я увидел сермяжную правду, увидел, как розовые очки, донельзя искажающие реальность и с легкостью воскрешающие любые нереализованные хотелки и желалки, воссоздают иллюзорную действительность, которая куда реальнее реальной. Увы, мои Ray-Ban были такими же розовыми, хоть и были угольно черными.
О милиции у меня вообще представление было нереальное, киношное. Я был уверен, что там все только тем и занимаются, что бегают за злодеями с пистолетом и шашкой наголо. В службе участковых, куда меня занесла судьба, все оказалось куда прозаичней. Пистолет я всё же получил, но был он мне там нужен как корове седло. Там требовалось что-то иное, нежели оружие и удаль, там нужен был не ствол, а стержень, не храбрость, а хребет. Чтоб не согнуться, не сломаться под тяжестью… Нет, не службы – нужды! Там я столкнулся с таким количеством страждущих, о чем даже подумать не мог. Народ, как паломники, денно и нощно осаждал мой участок, будто я им Дэвид Копперфильд или Гарри Гудини. Чего им всем надо? Их вон сколько, а я один, чего я могу-то один?! Коротко говоря, я оторопел от увиденного, и как быть и что со всем этим делать, разумеется, не знал. Нутром я чувствовал, что от меня требуется что-то такое, чего я сам тогда не имел, а если и имел, то в зачаточном состоянии.
Старшие товарищи учили не принимать всë близко к сердцу, чтоб раньше сроку не тронуться умом и не двинуть кони – а я недоумевал, к чему весь этот кордебалет, если ни во что не вникать! Но главное, в чем я никак не мог разобраться, так это кто тут кто. Злодеи и их жертвы – все тут были на одно лицо, прямо на глазах меняясь местами и репертуаром. Это в кино всё понятно и ясно – там белые, а здесь красные, первых на пики, а со вторыми на брудершафт. В жизни всё иначе. Жизнь царство полутонов, нет хороших, нет плохих, зато есть хренова куча полуплохих да полухороших, про которых в народе с извечной тоской по крайностям говорят не рыба не мясо. И потом, собака, как известно, бывает кусачей только от жизни собачей, и злодеи не исключение. И вообще, скажу по чесноку, я не думал, что у людей столько бед и горестей, столько масок и ролей, а еще не догадывался, что люди так любят истязать друг друга. Особенно тяжело давалось понимание того, что помощь милиции была какая-то ненадежная, одноразовая, эфемерная. Будто не работаешь, а водишь вилами по воде, не пройдет недели, и всё снова на кругах своя: кто пил, снова пьет, кто бил, бьет, кто терпел, терпит... а кого просто хлебом не корми, дай лишь кляузу подать, мол, какой ты негодяй, такой-сякой, и виноват во всем ты один. По молодости да глупости я пытался доказать, что это не так, и я вообще ни при чем. Наивный человек… я даже не догадывался, что доказать никому ничего нельзя, и что я всегда при чем.
Образ мыслей, взгляды, мировоззрение, всë то, что так комфортно пряталось за крутыми очками Ray-Ban и чем я так дорожил, всё это было безжалостно разрушено, все знания о людях и мире, все старые ориентиры таяли как мартовский снег. Как горячий воздух над костром искажает наше восприятие предметов, так и милиция лишила меня былой определенности. Правда и ложь, добро и зло, мужчины и женщины, старики и дети, всё смешалось. Мужики лупили своих благоверных по морде, хныкая как бабы, а их битые дамы, ловя кайф на лету и коней на скаку, вздыхали, что настоящие джентльмены лишь в телевизорах. И вся их надежда на сыночков, из кого они-то уж точно вырастят супермена, которого им в силу скверного характера или иного изъяна не досталось. Но их любимые чада на радость отцам никак не оправдывали надежд своих разуверившихся мамаш, не желая становиться ни супер, ни пупер. Бедовые детки росли, преподнося горе-предкам урок за уроком, привнося в их жизнь хаос и новизну. Менялось всё, кроме извечного антагонизма. Неблагополучие выпестовывалось благими намерениями, а неправда правдой. Мазохизм на глазах перетекал в садизм, эйфория в дисфорию, тяга к жизни скатывалась в суицид, застолье заканчивалось за решеткой, брань и насилие оборачивались любовью, а любовь, так или иначе, вырождалась в ненависть.
Но больше всего бесило, когда просят помощи, а по факту никому твоя помощь не нужна. У каждого своё понимание этой самой помощи, сугубо личное, очень часто имеющее мало общего не только с твоим мнением, но и с прописными законными истинами. Ну, и скажите на милость, как тут не запутаться! Зато в милиции я впервые обратил внимание на значение слова помощь. Первое, что я здесь понял, это то, что лучше малая помощь, чем большое сочувствие. И второе, что следует знать всем потенциальным Робин гудам: Если хочешь вытащить кого-то из грязи, должен сам опуститься в неё, чтобы подать руку. Иными словами, должен быть готов хорошенько запачкаться. Поможешь или нет это большой вопрос, а вот запачкаться придется наверняка. И последнее откровение, которое осенило меня лишь недавно, заключалось в том, что две первые «истины» нерабочие. Ну, это на словах всё просто, а на деле помощь эта труднодостижима, практически недостижима. Как говорят мудрые евреи, не учите нас жить, лучше помогите деньгами.
И как тут быть, когда денег-то и на себя любимого вечно не хватает и большого желания делиться тоже нет. Как говорил Маркс: надо стремиться добывать себе мирские блага, чтобы иметь возможность помогать своим друзьям в нужде. Какая глубокая мудрость заключена в этих словах – себе, своим! Казалось, что всё так, и дело за малым, только и надо решить, кто тебе друзья и как побольше добыть этих самых мирских благ. Вроде бы проще пареной репы, ан нет, даже прожив полжизни одни вопросы. Не верить людям сложно, а верить несерьезно. О добыче мирских благ мирным путём или по-робингудски и их распределении то ли по совести, то ли по закону.., обо всем этом куда популярнее разъяснит уголовный кодекс. А об ущербной, притворной и лживой природе человека и иллюзорности всех мирских благ вам весьма подробно расскажут Шопенгауэр, Ницше, Гаутама, как и любой порядочный батюшка. Поэтому, прежде чем ответить на этот простой с виду вопрос – кто нам друг? нужно ответить на другой, не такой уж и простой – что есть вообще друзья? Ведь друзья это прежде всего люди… С помощи людям и началось моё знакомство с внешним миром людей и внутренним миром человека.
Сколько себя помню, всегда жил тем, что, выражаясь словами Диогена, искал человека! Не имея чего-то важного в себе, я искал это нечто в других, искал, собирая по крупицам себя из других. И если сегодня я вижу немного дальше других, понимаю чуточку больше, то лишь потому, что я стоял на плечах гигантов. Так говорил Исаак Ньютон, не грех и мне повторить. Разумеется, по мере личного мужания и личностного апгрейда и я стал помаленьку помогать людям, с которыми меня сводила судьба – ведь запутавшийся в жизни был не я один. Помогал по мере надобности и по мере возможностей. Помогали мне, помогал и я. Точнее, пытался помогать. А еще точнее, думал, что пытаюсь. А если быть совсем уж точным, хотелось думать, что пытаюсь помогать. Это теперь я так много понимаю, что никому кроме себя не помочь, так много разумею, что кроме меня никому не смешно. А тогда думал… точнее, был уверен, что помогаю запутавшимся другим, и они ой как нуждаются в моей помощи. Как оказалось, дело обстояло с точностью до наоборот – я решительно помогал себе, так как сам был запутан донельзя, и нуждался в помощи сам. Никогда не думал, что помогал себе, и не думал, что первый нуждающийся это я. Значительно позже стало ясно, что нуждался я не в том, чего добивался, помогал себе не тем, чем следовало, и по факту лишь запутывался всё больше и больше. Потом, правда, кое-как, правдами-неправдами выпутывался, потом снова принимался за старое. Точнее, думал, что выпутывался, и такая дребедень целый день, без конца, и по сей день!
По молодости делалось это всё неосознанно, без злого умысла и ясного отчета, с нездоровой долей эгоизма, оптимизма и пофигизма. Любопытно, но кому-то моя «помощь» пришлась как нельзя кстати, а кому-то, увы, вышла боком. В молодости такое часто случается, когда хочешь, как лучше, а выходит, как выходит. Увы, так случается не только в молодости... Очень надеюсь, что те, кому я ненароком причинил столько «добра», и те, кому невольно нанес такую «пользу», великодушно простят меня. Я, правда, не хотел, чтоб всё так скверно вышло... Так, опытным путем, приходил опыт. Опыт, который не пропить и не купить, надеюсь, что смогу когда-то продать. Так вот, в милицию я попал с приличным опытом «благих» дел за плечами, большой кучей наломанных дров и набитых шишек. Разумеется, обо всех этих своих «благодеяниях» я не догадывался, никаких выводов не делал, и ни о какой психологии тогда и речи быть не могло, я и слова такого не знал. Но, как оказалось, без психологии далеко не уйдешь, особенно если ты в милиции.
Попав в органы, я, как любой новоиспеченный лейтенант, мечтал стать генералом. Да что там мечтал – был уверен, что непременно стану, и это амбициозное предприятие было для меня всего лишь делом времени. Сейчас, оглядываясь назад, я поражаюсь, откуда бралась такая уверенность, ничем необоснованная и я бы даже сказал, несколько нездоровая. Я рыл землю носом для достижения заветной цели, и, как ни странно, результат не заставил себя долго ждать: я стал быстро продвигаться по служебной лестнице. Быстрый успех вскружил мою и без того дурную голову, я наломал новую кучу дров, набил новых шишек, однако звездной болезнью заболеть так и не успел. Я не только генералом – простым полковником не стал: у судьбы были на меня другие планы.
Сбылось пророчество моего первого начальника: «Звездная болезнь это не про тебя», заявил видавший виды полковник. Прямо как у Булгакова, вы умрете другой смертью! В страшном сне мне б не приснилось, что спустя столько лет я буду топтаться на том же самом месте, где делал свои первые шаги. Судьба поставила крест на моей незадачливой карьере много лет назад, и вот уже четверть века я тащу лямку участкового полисмена. Прямо как у Гоголя: «Протянул, думаю, порядочную лямку на свете! Верно служил и в казенной палате и таскался по всем судам…» Что это за лямка такая, объяснить вкратце непросто, поэтому ограничусь словами Мельникова-Печерского: «Честней под оконьем Христовым именем кормиться, чем бурлацкую лямку тянуть». Эти слова из романа «В лесах» как нельзя точно отражают бурлацкую лямку участкового, если быть кратким.
Так вот, именно безнадежная бурлацкая лямка, которой, словно плеткой, грозят за непослушание всем нерадивым сотрудникам, невзирая на чины, в моем случае оказалась не лямкой, а локомотивом, доставившим меня прямиком в кабинет моего учителя психотерапии, психиатра и психотерапевта Юрия Викторовича К. К тому времени я уже успел заделаться в полицейских кругах местным Толстым, как меня, то ли в шутку, то ли в издевку окрестил один из прихожан. Короче, я стал писателем. Даже не знаю, как так вышло, но факты вещь упрямая. Так вот, ознакомившись с одним из моих трудов (Сагой о Конунге), Юрий Викторович заявил: «Коллега, а ведь вы готовый психотерапевт!» Сказать, что я был удивлен, ничего не сказать. Я не понял, как это так случилось, но начало было положено. Почти два месяца я практиковался у сурового психиатра, на приеме у которого ни одна мысль, ни одно движение души не проходили незамеченными. Его побаивались и всячески избегали встреч все сотрудники, и правильные, те, у кого рыльце в пушку. Кому охота в здравом уме отдать душу на откуп мозгоправу!
Коротко говоря, Юрий Викторович стал мне первым наставником на новом поприще. А потом я поступил в вуз на психотерапевта, и с тех пор... к своему стыду, с учителем больше не виделся (низкий ему поклон). Но это все было потом, и той судьбоносной встрече предшествовала длинная дорога, на которой мне предстояло встретить много разных людей, без помощи которых до внимания Юрия Викторовича я просто бы не дорос. Да и «Сага о Конунге» никогда б не вышла из-под моего пера, как и всë остальное. Ничего не было бы, если б не долгий путь в бурлацкой лямке по злачным местам страны Муравии, которую так неистово искал Моргунок из поэмы Твардовского. Вы спрашиваете, что это за страна такая? Так в шутку я называю милицию, с которой меня крепко накрепко связала жизнь. Муравия, со слов самого Твардовского, означала вековую мужицкую мечту о вольных землях, благодатных краях, где текут молочные реки в кисельных берегах. Так милиция стала для меня Муравией, землей обетованной, стороной желанной, Королевством Мечты.
Ордуни © 2025
https://m.vk.com/wall365093043_246