Жуткий фильм. Фактически, это фильм ужасов — и ничто иное. Если соберётесь смотреть, первое, что нужно понимать: перед вами не история о зависти или боязни возраста. Это протокол медленной смерти, разыгранный в декорациях фитнес-шоу и глянцевых особняков. Второе — фильм работает по законам комикса, в частности напрашивается сравнение с «Джокером». Герои плоские, сюжет линеен, в кадре то и дело просятся белые шарики изо рта, а картинка подёрнута специфическим, болезненным фильтром. Здесь нет психологической глубины в привычном смысле — есть чистая деконструкция плоти.
Присмотревшись, понимаешь: в фильме нет людей. Есть тела и их составляющие. Главные герои «Субстанции» очевидно не персонажи, а субстанции: жёлтое пальто героини Деми Мур, длинные тонкоствольные пальмы, ротовое и анальное отверстия, и, конечно, сама кровь. Много кафеля, зеркал, белого и красного. Фильм не рассказывает про отношения — он не человечен. В нём даже нет сюжета в традиционном понимании; есть линия повествования, иногда почти скучная, чтобы в следующий момент обрушить на зрителя натуралистичную жестокость. Это анатомический театр, где вскрывают не труп, а саму идею человека.
И здесь фильм нащупывает своё главное противоречие: что есть человек — обложка или внутренности? Когда в концовке на сцену выходит брызжущий кровью «идеал» Сью, перед нами сцена абсолютного абсурда. Человек предстаёт почти точной копией бочки с кровью. Именно так выглядит тот глянцевый идеал, в который играет жизнь до момента разоблачения. Он утверждает, будто человек — это красивая, упругая, молодая кожа, под которой нет места сложным внутренним переживаниям. Только стерильная пустота. Та самая, что царит в квартире героини Деми Мур, когда она возвращается домой после работы. Мир, где личность низводится до лица на аллее звёзд, до изображения на бочке с кровью и в конце концов — до еды с фудкорта.
Актёры здесь забавно играют кукол, чьи нити дёргает не сценарий, а физиология.
Ключ ко всей этой метафорической конструкции лежит на кухне. То, с каким неистовством героиня разделывает курицу, вырывая из неё внутренности, — это момент слияния с собственным ненавидимым идеалом. Жест вырывания кишок — первый шаг к слащавому раю молодости, в котором она пробыла до наступления фитнес-старости. Теперь она выдирает органы, глядя на чужую лёгкость по телевизору, завидуя Сью и одновременно зная, что Сью права во всём. Это не курица. Это она сама. Человек, которому плевать на своё и чужое нутро, на принципиальную неустранимую сложность жизни, обречён страдать, наблюдая за другими. Вся его валюта — одна только внешность. Еда, которую готовит героиня, чудовищна именно потому, что в каждом движении ножа сквозит ненависть к любому содержанию.
Развивая эту мысль, фильм предлагает увидеть в курице не просто ужин, а диагноз. Вычищая до блеска квартиру и игнорируя собственное содержание, мы сталкиваемся с тем, что идеал живёт внутри нас, но как паразит, как пустота, за которой не развитие, а распад
«Субстанция» разворачивает метафору буквально, насекомоподобно: красивая бабочка выкукливается из гусеницы, питаясь пластиковыми палочками, похожими на строительный клей. Еда в этом мире поляризована: либо отвратительное пожирание — оргия с креветками, которую мужские персонажи лопают, выкручивают и высасывают, — либо стерильное потребление из пистолетов и трубок. Пожирание креветок — это то, что мы готовы сделать с собой, ступая на скользкий путь продажи себя индустрии.
Квартира и тело здесь зеркальны. Сначала содержание квартиры — это стерильная пустота, поддерживаемая прислугой. Затем каждая из половин — и Сью, и героиня Деми Мур — обнаруживает ужас, который вызывает их жильё в их же отсутствие. Состояние квартиры напрямую связано с их собственным внутренним состоянием. Увлечённые исключительно поверхностью, они приходят к тому, что их нутро напоминает свалку — то мокрое месиво, которое героиня с отвращением выдирала из курицы, пока смотрела чужие образы по телевизору. Так вопрос «что внутри курицы?» окончательно сливается с вопросом «что есть человек?». Бочка крови с натянутой глянцевой кожей или та сложность, с которой предстоит разбираться?
Когда «чудовищный» идеал Сью заливает зрительный зал кровью, это выглядит как окончательный ответ: человек есть ёмкость с жидкостью. Стремление упростить организм до вместилища, до флакона с концентратом. Кости и органы становятся жидкостью, а приготовленная еда — палочками для строго регламентированного употребления. Никому нет дела до того, что творится в доме у звезды, и ей самой в первую очередь — пока внешность соответствует идеалу. «Субстанция» даёт понять: пугающее, сложное, стареющее мы стремимся заменить на внешнее совершенство, что неизбежно приведет к трагедии. Устранение сложности, упрощение, уплощение, сведение идеала к одним только внешним атрибутам кончается в канун Рождества затопленным кровью концертным залом, вырождением, распадом и бегством
Впрочем, возможно, это всё это лишь дурной, хотя и предсмертный сон главной героини.
Моя интерпретация фильма очень простая: героиню, выпровоженную на пенсию, в тот же день сбила машина. Врачи боролись за её жизнь, делали операции, вводили препараты, но травмы несовместимы с жизнью. Всё, что мы видим на экране, — её последний, затяжной сон, последовательно обыгрывающий этапы умирания: операция, наркоз, трансплантация, переливание крови, деградация тканей, паралич и, наконец, гибель. Сознание развлекает себя надеждой на восстановление, но безуспешно. Свет софитов в конце слишком напоминает лампы операционной.
Явное указание на сновидческую природу происходящего — сцена с Фредом. После выхода из больницы он, рядовой ноунейм, подаёт телевизионной суперзвезде свой номер телефона, вытащив его из лужи как мокрый клочок тряпки. Такое возможно только во сне. Не иначе.
Больничность происходящего подчёркнута везде: кафель, уколы, трубки. Иной раз думаешь, что больницы будущего должны будут тщательно маскировать этот вайб — слишком невыносимо лежать обездвиженным, опутанным лекарствами и пластиком. Очень сильно передан эффект ввода препарата: секундное ощущение, что смерть вот-вот случится. Она вообще всегда рядом в этом фильме.
В конце героиня в параличе, чувствует только своё лицо и умирает, вспоминая, что она звезда. Её последний взгляд устремлён на длинные тонкоствольные пальмы — единственных молчаливых свидетелей того, что человеком быть невыносимо сложно, а быть только телом — смертельно просто.
Тут для меня есть пожалуй, ещё одно послание «Субстанции», остающиеся уже после того, как кровь смыта с кафеля. Старость и смерть— это не ошибка программы, не поломка, которую нужно исправить инъекцией. Это единственное доказательство того, что жизнь была. Что случился проект под названием «я». Молодость, застывшая навечно в чужом теле, — это нулевой километр, с которого так и не тронулся состав. Смерть и старение даются как венец себя. У чего нет конца, тот пуст. Идеалы, если они и существуют, не в зеркале, и не внутри — они в тех, кто придёт после, кто тоже возможно будет носить жёлтое пальтишко и у кого тоже будут свои тонкие пальмы перед глазами в самый последний момент.