Godwin, R.W. (1991). Wilfred Bion and David Bohm. Psychoanal. Contemp. Thought, 14(4):625-654
Перевод с английского
Те же организующие силы, которые создали природу во всех её формах, определяют структуру нашей души и, тем самым, нашу способность мыслить.
[Вернер Гейзенберг, 1971].
Данная статья представляет собой подробное сопоставление теории психического развития, предложенной психоаналитиком У. Р. Бионом, и концепции имплицитного порядка в физике, разработанной Дэвидом Бомом — мыслителем, работающим на стыке науки и постмодернистской философии. Автор соотносит имплицитный порядок с рядом фундаментальных аспектов человеческого развития в изложении Биона, включая соотношение параноидно-шизоидной и депрессивной позиций, генезис психического пространства и времени, шизофреническое мышление, психоаналитическую эпистемологию и эволюцию процесса мышления. Цель статьи — показать устойчивое теоретическое соответствие между этими, на первый взгляд, несвязанными областями.
Благодарности
Автор выражает особую признательность доктору Роберту Грюэнеру (M.D.), доктору Аведису Панаджяну (Ph.D.) и магистру Джону Табакину (M.A.) за рецензирование различных версий работы, вдумчивые замечания и столь необходимую поддержку.
Настоящее исследование рассматривает связь между порядком Вселенной и порядком психики через развёрнутый анализ теоретического соответствия идей У. Р. Биона в психоанализе и концепций Дэвида Бома в субатомной физике. Эта работа стремится к тому, чтобы содействовать междисциплинарному диалогу, в рамках которого способы мышления этих, казалось бы, расходящихся дисциплин могут органично соединяться, взаимно углубляя и расширяя теоретические горизонты обеих дисциплин — в противовес нынешней ситуации, когда физика и психология остаются в основном несоприкасающимися (если не антагонистичными).
Показательно, что психоанализ сформулировал свои самые далеко идущие предположения о природе психики именно тогда, когда о ней знали меньше всего. Ясно и то, что, создавая свою метапсихологию, Фрейд стремился придать психоанализу статус передовой научной мысли своего времени. Стоит помнить, что «Толкование сновидений» (1900) вышло за шесть лет до первых статей Эйнштейна, положивших начало квантовой революции, и ещё пятнадцать лет потребовалось, чтобы эти идеи были приняты даже самыми выдающимися физиками. Из-за своей контринтуитивной природы последовавшая революция в эпистемологии и онтологии до сих пор не проникла в область общепринятого знания. Уже почти банально напоминать, что механистико-материалистическая установка, впервые чётко сформулированная Ньютоном в XVII веке, по-прежнему остаётся краеугольным камнем нашей неявной метафизики.
Однако, психоанализ, по-видимому, всё ещё во многом укоренён в устаревшей классической картине мира; из-за этого его исследования нередко оказывались ограничены собственными представлениями о природе психики. Так, работа с пограничными и психотическими пациентами затруднялась попыткой применить к ним систему, выведенную из наблюдений за невротиками. Долгое время ошибочно считалось, что фундаментальная проблема заключается в пациенте, а не в самой теории. И хотя психоанализ расширил первоначальные представления, его метапсихологические основания так и не были явно переосмыслены.
Как выглядел бы психоанализ, если бы он действительно отражал перемены в нашем понимании Вселенной? Какие последствия имела бы такая смена мировоззрения для самого психоанализа? На эти вопросы и пытается ответить настоящая работа, сопоставляя идеи теоретика-физика Дэвида Бома и психоаналитика У. Р. Биона.
Поскольку идеи Бома для многих читателей могут быть мало знакомы, наиболее разумно начать с краткого обзора его теорий. Затем, значительно подробнее, я продемонстрирую их сходство с концепциями Биона.
Мыслить немыслимое: Имплицитный порядок
Квантовая физика — это в основном набор уравнений, с помощью которых можно вычислить вероятность обнаружить субатомную частицу в том или ином месте. Эти уравнения вероятностны: они описывают совокупные явления, но ничего не говорят о каждом отдельном событии. Парадокс заключается в том, что полученные формулы рисуют картину реальности, которую невозможно напрямую представить: наука впервые столкнулась с моделью Вселенной, выходящей за пределы человеческого понимания. В этой связи термины «волна» и «частица» помогают лишь образно передать смысл этих формул и не претендуют на математическое описание происходящего [Bohm and Peat, 1987, с. 7].
Бом, для которого подобная теоретическая безысходность неприемлема, полагает, что если довести идеи квантовой теории до логического предела, а не воспринимать их как данность, они открывают новый порядок Вселенной, доступный осмыслению. Эта модель «размышления о Вселенной» удивительно созвучна бионовской модели «размышления о самом мышлении».
Возможно, важнейшим открытием квантовой физики стало понимание того, что за видимым миром разрозненных предметов скрывается непрерывная целостность. Бом предлагает сперва признать эту скрытую единую основу, а не дробить Вселенную на детали и потом «складывать» их взаимодействий в целое. Лишь после этого, считает он, нужно объяснять, как в единстве возникают «долговечные подсистемы», которые мы способны фиксировать органами чувств или при помощи инструментов.
В этом месте возникает трудность с языком, поскольку его глубоко дуалистическая структура «подлежащее – сказуемое – дополнение» изначально предполагает Вселенную, состоящую из отдельных частей, находящихся во внешних отношениях друг с другом. Именно этот внешний порядок, описываемый обычным языком, Бом называет «эксплицитным» (явным, развёрнутым) порядком. Под ним же скрывается необъятное многомерное «море» квантового потенциала, служащее постоянно разворачивающейся общей основой проявленного мира. Этот более ранний и фундаментальный уровень мироздания Бом именует «имплицитным» (скрытым, свёрнутым) порядком. Он существует как «неразделённое текучее движение без границ» [Bohm, 1980, с. 172], а то, что кажется нашим чувствам устойчивым, на деле представляет собой лишь быстро повторяющаяся последовательность схожих форм.
Квантовая теория показала, что представление о конечной, обособленной частице во Вселенной несостоятельно. Она описывает поля, или «облака неопределённости», в которых так называемые частицы — лишь более плотные сгущения в безбрежном море энергии; они не находятся «в» пространстве, а возникают «из» пространства. Они — порождение единого космического действия Вселенной. Поэтому Бом утверждает, что первичное движение космоса не направлено линейно из прошлого в будущее, как подсказывает наивный здравый смысл, а из имплицитного порядка в эксплицитный (и обратно) — в едином непрерывном потоке. Эксплицитный порядок есть лишь особый случай имплицитного: в каждый момент частицы по всему космосу временно «сгущаются» в относительно устойчивые конфигурации, а затем вновь «растворяются» в имплицитном порядке. Истинная организация Вселенной заключается не в эксплицитном порядке, а в неизменных трансформациях имплицитного, локально проявляющихся в виде эксплицитного порядка. Поэтому Бом видит источник изменений не столько в условиях привычного линейного пространстве-времени и евклидова пространства, сколько в более текучей «вертикальной» каузальности, при которой события «проецируются» в эксплицитный порядок, а затем вновь «возвращаются» в имплицитный. Имплицитный порядок является «порождающим» — то есть относится к «более глубокому и внутреннему порядку, из которого проявленные формы вещей могут творчески возникать. Более того, этот порядок принципиально важен как для природы, так и для сознания» [Bohm & Peat, 1987, с. 151].
По причинам, которые будут разъяснены далее, кажущиеся обособленными объекты на квантовом уровне, судя по всему, оказывают друг на друга прямое, неклассическое влияние, независимо от расстояния между ними. .Это объясняется тем, что субатомные «частицы» — это лишь внешнее выражение единого имплицитного поля, лежащего в их основе. В отличие от механической модели, где все элементы раздельны и связаны только внешними отношениями, «части» в имплицитном порядке находятся во внутренней связи друг с другом.
Представление о порядке, основанном на внутренних взаимосвязях, снова может показаться трудным для понимания, поскольку язык, со своей глубоко укоренённой силой, формирует наши представления, навязывая дуализм. Впрочем, наглядные модели помогают обойти языковое препятствие. Вообразите, например, что, глядя на облака, мы обычно не осознаём, что видим лишь небольшую «рябь» на фоне гораздо более обширного метеорологического процесса. Субатомные частицы подобны этим облачным рябям: они лишь локальные, наблюдаемые проявления реальности, которая по сути нелокальна и непроявлена.
Бом нередко использует аналогию океанического течения, чтобы проиллюстрировать свою мысль. Устойчивость течения обеспечивается движением всего океана: в каждый миг оно уже состоит из другой воды, и всё же сохраняется и выглядит стабильным. Очевидно, что, выделив течение из океанической среды и признав его окончательной реальностью, мы обречены на путаницу и парадоксы. Квантовая физика ясно показывает: любые объекты в пространстве — это повторяющийся устойчивый узор развёртывания целого, когда одна и та же форма, беспрерывно видоизменяясь, вспыхивает вновь и вновь столь стремительно, что воспринимается как непрерывное существование.
Ещё один способ представить себе порядок, основанный на внутренних взаимосвязях, — сравнить обычную фотографию с более новой технологией голографии. В традиционном снимке существует однозначное соответствие между освещённым объектом и его частями, запечатлёнными на плёнке. У голограммы же имеются целый ряд необычных свойств, радикально отличающих её от такого подхода.Когда на голографическую пластину направляют пучок когерентного света (лазер), возникает трёхмерная копия объекта, неотличимая от оригинала. Примечательно, что пластину можно разбить на фрагменты, и каждый фрагмент всё равно «содержит» информацию всей пластины: при освещении он вновь даёт полное изображение. Это означает, что каждая часть пластины в определённом смысле хранит сведения, имплицитно, то есть свёрнуто, вложенные в целое. Кроме того, на голографической пластине может быть записано множество изображений: достаточно изменить угол падения лазера, и на свет выйдет совершенно иной образ, уже эксплицированный, то есть развернутый , из того же носителя. Бом утверждает, что подлинная реальность, на которую указывает квантовая физика, устроена именно так: каждая часть имплицитно содержит целое.
Очевидно, Бом ясно понимает, какие последствия его теория имеет для изучения сознания. Как он формулирует сам:
Общий характер имплицитного порядка предполагает, что происходящее в нашем собственном сознании и происходящее в природе по форме не различается принципиально. Поэтому мысль и материя обладают значительным сходством порядка… [Bohm, 1982b, с. 100].
Сравнение теорий
И Бион, и Бом понимают каждый момент как перевод, то есть развёртывание первичной многомерной реальности в более привычное нам трехмерное пространство + время. По Биону (1965), «материал аналитической сессии ценен тем, что представляет собой проекцию пациента на определённые факты, лежащие в истоке (О) его реакции»» [с. 15]. На индивидуальном уровне «О» обозначает «сырой материал» аналитического опыта; шире же он указывает на «непознаваемую конечную реальность», раскрывающуюся лишь опосредованно. Бион подчёркивает, что разграничивать следует не «сознательное — бессознательное», а «конечное — бесконечное» [1965, с. 46]. Таким образом, психоанализ исследует непрерывное движение между имплицитным уровнем (О) и тем местом, где пациент эксплицирует произошедшую трансформацию.
Рассмотрим сходный взгляд, который квантовый физик обращает на реальность. Всё, что физик в действительности наблюдает, — это эксплицитный, то есть проявленный, результат математической трансформации бесконечного вибрационного поля. Каждый момент времени есть проекция из тотального имплицитного порядка в локальный эксплицитный порядок, и «любое описываемое событие, объект, сущность и т. д. — лишь абстракция из неизвестного и неопределимого потока движения» [Bohm, 1980, с. 49]. Классическая наука не в силах уловить эту область, поскольку речь идёт не о твёрдых трёхмерных сущностях, а об инвариантных трансформациях. Для материи и сознания, таким образом, каждый момент представляет собой активную трансформацию, «чрезвычайно быструю повторяемость сходных форм, упорядоченно сменяющих друг друга» [Bohm, 1980, с. 183].
Объекты физического мира сохраняются не благодаря самостоятельному существованию, а за счёт инвариантной алгебраической трансформации в квантово-механической области. По Бому законы квантовой механики не «управляют» реальностью извне, будто Вселенная — гигантское скопление эксплицитных бильярдных шаров. Формулы описывают главным образом «то, как эксплицитный порядок пространства-времени разворачивается из имплицитного, а не движение физических сущностей» [Bohm, 1986, с. 193] в видимом эксплицитном порядке.
Мы вновь сталкиваемся с поразительным сходством между этой концепцией и новаторскими идеями Биона о психоаналитическом наблюдении. Нет нужды детально разбирать, как стремление Фрейда подражать естественным наукам привело его к механицстической модели психики; достаточно сказать, что в его структурной модели инвариант содержится не в самой трансформации, а прежде всего в эксплицитной, фиксированной трёхчастной структуре. Примечательно, что эта модель покоится на зрительной метафоре эксплицитного порядка, где сознательная мысль выступает лишь побочным продуктом сил, которые нетрудно вообразить. Бион же, напротив, полагает, что аналитик имеет дело с постоянно развёртывающейся реальностью О, которая выбрасывает на поверхность волны сменяющихся ассоциаций; тогда как под ними работает неизменная операция трансформации. Так же как бесконечную сложность физической Вселенной можно свести к гораздо более простому порождающему порядку математических трансформаций, так и высказывания анализанда сводимы к инвариантному порождающему порядку, который вновь и вновь проявляется под разными масками. Этот инвариант в трансформации разыскивается прежде всего в производных пациента — то есть в эксплицитных сообщениях, в которые вплетены скрытые и повторяющиеся темы. При этом, разумеется, тот факт, что психику можно редуцировать к простому порождающему порядку, это вовсе не делает её жёстко детерминированной в обычном смысле. Напротив, как показывают новые достижения теории хаоса, этот базовый порядок нелинеен и допускает множество исходов, так что для непосвящённого наблюдателя всё выглядит случайным.
Развёртывание, экспликация, реимпликация
По словам Бома (1982a), «эксплицитный порядок мира опыта разворачивает и проявляет имплицитное» [с. 196]. Именно эта двусторонняя связь между имплицитным и эксплицитным порядками служит условием эволюции:
Имплицитный порядок можно представить как вневременной фундамент — целостность, из которой каждый момент проецируется наружу — во внешний эксплицитный порядок. Для каждого такого проецируемого мгновения существует обратное движение, когда этот момент вновь возвращается, то есть «интроецируется», обратно в имплицитный порядок.
Форма возникает — или творчески проецируется — из целого, затем влияет на целое либо возвращается в него. … Весь этот процесс — бесконечное рождение форм и их обратное свертывание — объясняет, как прошлые конфигурации воздействуют на настоящие, и одновременно открывает возможность появления новых творческих образований [Bohm, 1982b, p. 93].
«Экспликация» — это развёрнутый, проявленный мир, через который может быть внесён внешний порядок. Ещё важнее второй процесс — «реимпликация» — возврат, способный модифицировать имплицитный порядок.
То, как Бом описывает проекцию формы в эксплицитный порядок и её «интроекцию» обратно в имплицитный, удивительно напоминает механизм формирования внутреннего мира младенца. На ранней симбиотической стадии развитие характеризуется непрерывным колебательным процессом: психическое содержание проецируется в материнский контейнер и затем принимается обратно.
Деятельность с фигурами внешнего мира изменяет свойства внутренних фигур… а игра, сны, фантазии, мастурбация и другие формы автоэротизма, в свою очередь, воздействуют на эти внутренние фигуры и тем самым меняют взгляд ребёнка на мир [Meltzer, 1973, с. 31].
«В этом отношении, — отмечал Бион, — младенец интроецирует не просто статический объект, а процесс: «функциональную интроекцию» альфа-функции матери, которая соприкасается с опытом младенца и переводит его в смысл и значимость. Если рассматривать психику сквозь модель имплицитного — эксплицитного порядков, альфа-функцию в самом широком смысле можно понимать как переводческий механизм: укоренённая в имплицитном порядке, она преобразует его содержания в эксплицитные смыслы, о которых уже можно думать.
Распад мыслящего субъекта, приостановка памяти и желания
Поскольку имплицитный порядок выходит за пределы эксплицитного языка и традиционного мышления, оба исследователя настаивают на введении специального языка и образа бытия для его описания. Бом писал, что «распад мыслящего субъекта» — это «высший приоритет, который может поставить перед собой ищущий истину» [Weber, 1982, с. 38].
Это объясняется тем, что физическая Вселенная звёзд и галактик лишь оставляет «рябь» на поверхности холодвижения, а «мысль» или «интеллект» — это лишь статичные, суженные и ограниченные формы сознания. Интеллект (intellect) по сути механистичен в своём порядке работы, поскольку оперирует только тем, что уже известно. Бом противопоставляет этому то, что он называет «intelligence» — разумом, обладающим способностью «воспринимать новый порядок или новую структуру, а не просто модификацию уже знакомого или хранящегося в памяти… Суть этого действия — умозрительное восприятие абстрактных структур и отношений» [Weber, 1982, с. 51].
Должно быть ясно, что «разум» связан с непрерывным и динамическим развёртыванием имплицитного порядка, тогда как «интеллект» относится к кажущемуся статичным эксплицитному порядку. Теоретический интерес Бома сосредоточен на этом «динамическом вихре» квантовой физики, который представляет собой «только что сформировавшийся момент» или «вечное движущееся и самовозобновляющееся настоящее» [Weber, 1982, с. 37].
Бион (1970) в этом отношении высказывается сходным образом:
... аналитик должен становиться «бесконечным», приостанавливая память, желание и понимание» [с. 46].
Этот режим бытия Бион называет «верой» и считает его необходимым для достижения максимально полного состояния незнания. Эксплицитное знание (K) при этом должно целенаправленно отторгаться во имя снижения насыщенности мыслительного процесса, тем самым открывая путь для творческого озарения. Именно поэтому «K» Биона можно считать аналогом «интеллекта» у Бома: оба понятия препятствуют непосредственной интуиции мгновенного перехода имплицитного к эксплицитному (O → Tβ).
Эволюция имплицитного порядка: истина, знание и бытие
Как уже было отмечено, для процесса психического развития необходимы и имплицитный, и эксплицитный порядки. Tβ (конечный продукт трансформации) у Биона, подобно эксплицитному порядку, служит репрезентацией O, однако если в O не происходят глубоко переживаемые трансформации, эволюция будет идти лишь в области K, что порождает иллюзию всезнания и ведёт к бесплодному росту интеллекта, не имеющему никакой связи с глубинным Я.
Как гласит общий принцип:
Только те интерпретации, которые преобразуют «знание о чем-либо» в «становление этим» (K → O), способны вызвать изменения и психический рост [Grinberg, Sor и de Bianchedi, 1977, с. 80].
Инициация и разрешение интенсивно переживаемого переноса, разумеется, представляют собой прототип трансформации в O.
Проблема традиционного «мышления» или «интеллекта» состоит в том, что они по определению не способны вместить бесконечное множество переменных, присутствующих в имплицитном порядке. Тем не менее неустанные попытки это сделать всегда приводяь к выводам о неполноте, парадоксе и противоречии. Описывать бессознательное «эксплицитным языком» — всё равно что объяснять трёхмерный конус через двумерную плоскость: : плоскость способна отобразить круг, эллипс или точку, но не может содержать конус целиком. Зато конус может включать в себя бесконечное число плоскостей, что интересно с точки зрения множественности психоаналитических теорий.
В этом отношении Бион — один из немногих психоаналитиков, кто глубоко воспринял жизненно важную эпистемологическую концепцию принципа комплементарности, заимствованную из квантовой физики. Согласно этому принципу, «на обычном языке, доступном нам для передачи результатов наших экспериментов, возможно выразить целостность природы лишь посредством дополняющих друг друга способов описания» [Holton, 1988, с. 102]. Выдающийся физик Нильс Бор утверждал, что дуализм является всеобъемлющим и неустранимым принципом природы, а наши описания неизбежно отражают «обстоятельства, при которых получены экспериментальные данные» [Holton, 1988, с. 123].
Следовательно, «настоящая ясность рождается не из упрощения до одной прозрачной схемы, а из многослойного наложения разных описаний, которые соединяют в себе кажущиеся взаимоисключающими образы» [Holton, 1988, с. 102].Если этот принцип заложен в самом физическом мире, то тем более он должен действовать в полифоническом мире, открытом Фрейдом; однако, теоретикам всегда было трудно это признать.
Любой желающий может обратиться к эксплицитной стороне наследия Фрейда и указать, что во многих случаях он ошибался, — но при этом будет упущено главное. Существенным фактором теорий Фрейда является то, сколько имплицитного потенциала заложено в его идеях и как много ценных прозрений они продолжают порождать. С позиции принципа комплементарности можно сказать, что теория влечений, эго‑психология, концепции самости, архитипы и теория объектных отношений — всё это частичные, эксплицитные и взаимодополняющие описания более глубокой реальности, открытой Фрейдом и не поддающейся классической, аристотелевой логике.
Как отмечал Бион, поскольку трудно вообразить такую область, как психика, в более чем трехмерных пространствах, мы неизбежно опираемся на ментальные модели из чувственного (главным образом зрительного) эксплицитного мира. Это, в свою очередь, приводит к ошибочному выводу, будто эксплицитное знание способно раскрыть истину нашего бытия. Одна из опасностей подобной «психической картографии» состоит в том, что сама карта неявно содержит инфраструктуру идей и понятий, склонных к самоподтверждению: мышление отрывается от глубинного источника и превращается в замкнутый, самогенерирующийся цикл. Неизвестное при этом блокируется, а кажущиеся открытия, на деле оказывается лишь подтверждением скрытых предпосылок о реальности.
Бион изящно прояснил ситуацию, различив Истину (О, имплицитное) и Знание (K, эксплицитное): «Психоанализ стремится к трансформации в О не за счёт нашего понимания K, а через переживание K. Знание само по себе не обеспечивает трансформации в О — её даёт лишь опыт. K ценно только постольку, поскольку, будучи усвоенным, может способствовать самому переживанию, то есть единственному пути к О» [Grotstein, 1985, с. 307].
Бион, таким образом, придавал минимальное значение «пониманию»: , «поскольку считал, что понимание перекрывает сам опыт и тем самым блокирует трансформацию в O» [Grotstein, 1985, с. 307]. На практике аналитик должен избегать преждевременного закрытия (насыщения) состояния дисбаланса пациента за счёт поспешного понимания. Более того, существует опасность «вакцинировать» («inoculate») пациента — или самого себя — психоаналитическим знанием, тем самым устраняя возможность психоаналитического опыта как такового. Так же, как многие психологи заменили взрывную идею бессознательного безопасными теориями, заменив её понятиями, которые удобно «знать», — Бом полагает, что и физики, по Бому, предпочли отказаться от пугающих выводов квантовой теории, подменив их набором безжизненных уравнений.
Обыденное мышление и язык достижения
Какое место занимают мышление и язык? Без сомнения, эксплицитная мысль играет важную роль в общей когнитивной деятельности человека. Мышление всегда начинается с творческого восприятия, которое само является частью более широкого потока, из которого оно было извлечено. Бион (1980) писал:
Я рассматриваю всё, что «знаю», как переходную теорию — теорию, находящуюся «в пути» к знанию. Это всего лишь «точка опоры», «пауза», в которой я могу временно осознать своё состояние, каким бы хрупким ни было это положение [с. 31].
Важно подчеркнуть, что прежде чем приостановка мышления сможет привести к продуктивному озарению и открытию, должен произойти значительный объём предварительной мыслительной работы. Без такой подготовки приостановка мышления лишь породит недисциплинированные наблюдения и хаотичные, непоследовательные интерпретации. Однако существует и обратная опасность: вследствие избыточной тренировки и подготовки мышление может стать замкнутым, перенасыщенным и неспособным к восприятию подлинно нового.
Это напрямую подводит нас к проблеме языка, на которую остро указывали и Бион, и Бом. Многие читатели испытывают отторжение по отношению к специфическому «логико-дедуктивному» языку, разработанному Бионом (например, его «Сетке»), однако этот язык затрагивает одну из важнейших эпистемологических проблем психоанализа. Бион отмечал, что аналитики сталкиваются с той же трудностью, с какой столкнулись бы математики, если бы им для выполнения операций требовалось наличие конкретных объектов — скажем, апельсинов или яблок. Они не могли бы увидеть, что 2 + 2 = 4 вне зависимости от того, с какими предметами работает сознание.
Бион полагал, что многие разногласия между аналитиками обусловлены их неспособностью «сформулировать абстракцию, способную отразить то осознание, которое лежит в основе теорий, претендующих на описание реальности» [1963, с. 1]. Иначе говоря, теоретики слишком часто наблюдают единичное, уникальное событие и затем индуктивно делают обобщения, которые, вероятно, не отражают общие условия. В результате сама общая теория оказывается недостаточно абстрактной, чтобы применяться дедуктивно. Именно поэтому Бион (1970) писал: «Очевидно, необходимо дальнейшее развитие, способное помочь психоанализу так же, как современная математика способствовала развитию физики» [с. 63], — развитие, которое могло бы «репрезентировать инварианты постоянно меняющейся ситуации … [и] сочетать гибкость с строгостью» [с. 23].
Психоанализ начинался как попытка описать динамику психики в достаточно объективных терминах. Структурная модель Фрейда по сути представляет собой псевдообъективное описание работы психики, в котором используются легко визуализируемые понятия. Проблема заключается в том, что, обладая такой объективной картой, мы тем самым начинаем защищаться от неизвестного с помощью знания. Известно, например, что Фрейд проводил анализ, делая акцент на его просветительском аспекте, полагаясь на способность пациента к рациональному мышлению и на то, что правильное знание поможет ему освободиться от иррациональных страданий.
Однако представление Биона принципиально отличается от этого: его «язык достижения» сконструирован таким образом, чтобы сочетать максимальную объективную точность с возможностью быть насыщенным субъективным переживанием. Термин бета-элемент носит объективный характер постольку, поскольку он указывает на психические события, которые мы ежедневно наблюдаем в других и переживаем в себе. Однако в то же время он субъективен в том смысле, что представляет собой пустую категорию, которую можно наполнить и понять только через опыт. В отличие от строго научного понятия, такого как «Ид», бета-элемент не может быть однажды задан и определён. Его объективность варьируется в зависимости от степени, в которой он был субъективно пережит. Эти два модуса — объективный и субъективный — находятся в состоянии непрерывной обратной связи. Если бы бета-элемент был полностью объективирован — скажем, отождествлён исключительно с инстинктивной энергией, — он утратил бы способность развиваться как живая идея, становиться инструментом исследования неизвестного (а именно это и есть подлинный объект изучения в психоанализе). Для Биона цель психоаналитической техники состоит в том, чтобы способствовать переживаниям, которые мы называем психоаналитическими; теория должна придавать этим переживаниям глубину и объём, а интерпретации — содействовать их эволюции.
Насколько же тогда это представление согласуется с современной физикой? Физик из Стэнфорда Жан Шарон (1983), анализируя способы описания элементарных частиц, указывает на то, что физики в принципе уже не могут описывать элемент в полностью объективных терминах. Более того, — утверждает он, — квантовая физика вводит понятие субъективной волны — ψ-волны, которая представляет собой не сам физический объект, а всю информацию, известную о нём в данный момент…Следует подчеркнуть, что ψ-волна, несущая информацию о вероятности, по своей природе —субъективна. Она не может — и не должна — в любой момент времени рассматриваться как объективный феномен, происходящий в пространстве и времени, где движется то, что мы называем материей [с. 43].
Как и в методологическом подходе Биона, физик организует эксперимент так, чтобы создать условия для возникновения квантовых событий; формулирует теории, позволяющие осмыслить эти события; использует ненасыщенный язык, который способствует развитию научного мышления.
Психический детерминизм и голографический порядок
Напомним, что в теории Бома линейная или «горизонтальная» причинно-следственная связь — основа западной научной эпистемологии — применима лишь к проявленной, но ограниченной реальности эксплицитного порядка: «Проявленным, по сути, считается то, что можно взять в руку — нечто твёрдое, зримое и стабильное. Имплицитный порядок берёт своё начало в холодвижении, которое, как мы уже видели, обширно, насыщенно и пребывает в бесконечном процессе развёртывания и свёртывания, с законами, большинство из которых известно лишь приблизительно — а возможно, и вовсе никогда не будет познано в полной мере» [Bohm, 1980, с. 185]. Подобно Бому, Бион настойчиво указывает, что наивная проекция строго линейной причинности неприменима к теории психических трансформаций. Он (1967) ясно демонстрирует своё понимание современных сдвигов в физике и их значения для психоанализа, когда пишет: «“Причинная связь” имеет кажущуюся значимость лишь в отношении событий, тесно связанных в пространстве и времени. Иллюзорная природа рассуждений, основанных на идее “причин”, убедительно изложена Гейзенбергом (1958) в терминах, которые должны вызвать отклик понимания у любого психоаналитика» [с. 163].
Этот момент имеет решающее значение для психоанализа по целому ряду причин. Прежде всего, он позволяет переосмыслить основополагающие вопросы о взаимоотношении сознательного и бессознательного. Во времена Фрейда механистическая модель считалась передовым рубежом философской мысли, и он прилагал все усилия, чтобы вписать свои наблюдения в эту парадигму. Однако сами термины, которые он использует — «сверхдетерминация», «конденсация», «смещение» — на самом деле являются характеристиками голографической природы имплицитного порядка.
Особые свойства голограммы предлагают модель резонансного порядка информации, в котором всё связано внутренне: целое в определённом смысле свернуто в каждой части голограммы — и наоборот. Так, при «сверхдетерминации», например, мы наблюдаем, как один симптом может содержать в себе множество различных значений и причинных факторов, все из которых сходятся в едином выражении. В этом случае симптом — скажем, фетиш — подобен голографической пластине, которая, будучи наклонённой под другим углом, может одновременно и отрицать, и утверждать факт кастрации. Несомненно, хорошо известно, что определённый символ — симптом (например, навязчивое мытьё рук) — может быть компромиссом, позволяющим «вмещать» и выражать обе стороны конфликта. Вполне возможно, что сама способность психики столь легко создавать символические формы опирается на свое голографическое основание — там, где один образ способен вмещать множество представлений и значений (конденсация), а элементы, связанные общим признаком, воспринимаются как тождественные (смещение). Однако в рамках эксплицитного порядка в каждый конкретный момент может быть выражен только один аспект голографического множества.
Глубинные исследования Матте Бланко (1975) посвящённые симметричным свойствам невытесненного бессознательного, во многих существенных аспектах соотносятся с понятием голографического имплицитного порядка. Так, например, реальная младенческая ситуация кормления предвосхищает более тонкую «пищу», которую позднее субъект получает в аналитическом процессе; для симметричного бытия интерпретации равны материнскому питанию. Это весьма элегантное объяснение того, каким именно образом и почему аналитик неизбежно принимает на себя свойства первичной «груди» в «здесь-и-сейчас» аналитической ситуации; качество «заботливой отдачи» голографически соотносит мать и аналитика.
Матте Бланко (1975) приводит более типичный многомерный пример голографического порядка, описывая случай пациента, чьё влечение к определённой женщине включало в себя следующие составляющие:
Влечение к женщине и восхищение самой женственностью; желание проникнуть в женщину; зависть к вульве и влагалищу; стремление испытать те сексуальные удовольствия, которые вульва и влагалище могут приносить женщине; ощущение, что это будет означать кастрацию…; отвержение кастрации; ясное осознание фактических ограничений любой конкретной женщины; агрессия в её адрес; выраженное чувство гордости своим пенисом [с. 111].
«Всё это, — продолжает он, — ощущалось одновременно». Очевидно, что внешне тривиальное высказывание на самом деле представляет собой эксплицитную проекцию куда более глубокого процесса разворачивания из голографического имплицитного порядка, в котором множество факторов сходятся и могут быть прослежены в одном сознательном конечном результате.
Аналогичным образом, значительная часть работ Роберта Лэнгса (1979) ясно и строго формализует голографические свойства бессознательных коммуникаций в терапевтической ситуации. Его понятие «интерфейса “я/не-я”», к примеру, описывает высказывание пациента, в котором «каждый аспект с одной стороны относится к самому пациенту, а с другой — к терапевту или аналитику» [с. 545]. Или, как он определяет «трансверсальные коммуникации» — это ассоциации пациента, которые «одновременно выражают фантазию и реальность, перенос и внепереносное, бессознательное восприятие и искажение, истину и ложь, Я и объект» [с. 554].
Почти в любой психоаналитической статье можно найти десятки клинических примеров, подтверждающих этот принцип: скажем, в человеческой сексуальности несомненно присутствует голографический компонент — ведь даже в зрелых сексуальных отношениях содержатся не только эдиповы стремления, но и вся история первичного взаимодействия «рот—грудь». Все эти различные отношения буквально сосуществуют и взаимопроникают на более глубоком, имплицитном уровне психики. Изменчивый и многозначный характер образа в сновидении демонстрирует его голографическую природу, как и любое переходное явление — промежуточная стадия осознания, включающая одновременно внутреннюю и внешнюю реальность.
Пограничные расстройства личности явно указывают на голографическую природу психической организации, когда один отделённый фрагмент сознания воспринимается как вместилище всей личности или когда либидинозные импульсы включают в себя агрессивные. Ошибочно думать, что подобный тип информации хранится последовательно или по ассоциативному принципу — он лишь приобретает такую форму после перехода в эксплицитный, проявленный порядок.
PS ↔ D = волновая теория ↔ квантовая теория
Принцип комплементарности волны и частицы — один из наиболее известных парадоксов современной физики, который, в более широком смысле, проливает свет на соотношение имплицитного и эксплицитного порядка психики. Кратко говоря, волна представляет собой первичную, нелокальную и имплицитную реальность; она не существует в пространстве и времени напрямуюно разворачивается в свою корпускулярную форму. Частица же, напротив, — это физическая, локализованная энергия, «расположенная» в эксплицитном порядке пространства и времени. Волна представляет собой первичную, нелокальную и имплицитную реальность; она не существует в пространстве и времени напрямую, но разворачивается в форму частицы. Частица же — это физическая, локализованная энергия, существующая в эксплицитном порядке времени и пространства.
«Локализованная и фиксированная энергия — это лишь ограниченное представление о нелокализованной, свободной энергии. Последняя — это открытое поле возможностей, из которого и возникает частица материи. Для того чтобы частица проявилась, открытый потенциал поля должен "схлопнуться" в это единственное выражение частицы — и само поле при этом исчезает. А чтобы проявилось поле, частица должна перейти в свою волновую форму, в которой она уже не может существовать как локализованный объект» [Pearce, 1985, с. xv].
Бион использует вероятностный — то есть нелинейный — язык квантовой физики для описания определённых психических феноменов, в частности перехода от параноидно-шизоидной (PS) к депрессивной (D) позиции и спонтанного появления «избранного факта». «PS, или частицы, можно рассматривать как облако неопределённости. Эти элементарные частицы могут быть поняты как стремящиеся к сжатию в одну-единственную частицу, объект или β-элемент» [1963, с. 42]. Более того, в A Key to a Memoir of the Future (1980) он лаконично определяет PS↔D как «волновая теория↔квант» [с. 67], тем самым предполагая, что параноидно-шизоидная позиция соотносится с депрессивной так же, как волна (имплицитный порядок) относится к частице (эксплицитному событию).
Эту аналогию Бионa можно продолжить следующим образом: параноидно-шизоидная позиция (PS) — это волна или поле, тогда как депрессивная позиция (D) — частица, в которую это поле схлопывается. Первозданное психическое поле составляют так называемые «мысли без мыслителя», как описывает Бион, — они предшествуют возникновению личности, способной их осмысливать. Частица символизирует альфа-элемент, преобразующий поле в связное и осмысленное переживание. Иначе говоря, мышление — это активный синтез мыслей из области, обладающей бесконечными возможностями.
Именно альфа-функция матери впервые переводит первозданные переживания младенца в «локализованное» эксплицитное значение, с которым уже можно иметь дело — думать, интерпретировать, осознавать. Так, например, страх смерти преобразуется в голод, а ощущение пустоты — в стремление быть обнятым. Подобным образом, одна из важнейших задач аналитика заключается в том, чтобы с помощью своей «грёзы» наполнить смыслом и формой неосмысленный страх пациента, существующий на границе возможности его высказывания, — или, по словам Матте Бланко, «лишить ситуацию свойств бесконечного множества» [1975, с. 18]. В идеале сам перенос становится точкой схлопывания множества бессознательных элементов в образ аналитика. До этого момента они проявляются в виде множества неоформленных симптомов, не поддающихся осмыслению и будто бы обладающих собственной автономией.
Матте Бланко (1975) поясняет, что под любым конкретным, эксплицитным событием скрывается неисчерпаемая имплицитная реальность: «Существует некая таинственная связь между конкретным, очевидным значением эмоции и бесконечным спектром возможных смыслов этой же эмоции, которые скрыто выражаются в её явной форме. (…) Это похоже на вливание бесконечного множества в ограниченную совокупность отношений: “квант”» [с. 299].
Так, например, открытый гнев по отношению к аналитику — это лишь эксплицитный уровень проявления, за которым при глубоком исследовании может стоять почти бесконечное имплицитное содержание. По мере погружения в более глубокие уровни бессознательного, гнев может представлять собой такие первобытные фантазии, как желание поглотить материнскую грудь или защита от кастрации. Таким образом, переход от PS (параноидно-шизоидной позиции) к D (депрессивной позиции) — в онтологическом, происходящем «от момента к моменту» смысле, а не в рамках развития — можно понимать как общее движение от имплицитного к эксплицитному порядку.
Пространственно-временной континуум более высокой размерности
Бион и Бом в своих работах подробно исследуют происхождение пространства и приходят к схожим выводам. В частности, оба считают, что трёхмерное евклидово пространство — это не нечто изначально заданное, а лишь частный случай гораздо более обширного n-мерного пространства. Как пишет Бом (1982а), если довести идею трёхмерного пространства до её квантово-физического основания, проявляется «намного более тонкий многомерный порядок, который в итоге растворяется в огромном океане энергии. Пространственный порядок, таким образом, служит основанием как для существования чего-либо в материальном мире, так и для возможности познания или переживания в сознании» [с. 213].
Пространство и время больше нельзя рассматривать просто как априорные категории (в духе Канта), но скорее как матрицы, через которые Вселенная разворачивает условия для собственного дальнейшего становления. В постмодернистском представлении пространство и время — это не просто производные положения и движения, а явления, возникающие из более глубинного процесса развёртывания, исходящего из имплицитного порядка.
Важно отметить, что в новой физике пространство уже не рассматривается как простая однородная «пустота». Оно обладает свойствами, которые определяют характеристики материи в нём, такими как кривизна, сингулярности (чёрные дыры) и «кротовые норы», ведущие в возможные другие измерения. В действительности есть лишь пространство, а материя — это плотные сгущения в этом едином поле. Следовательно, пространство — не то, что разделяет объекты, а, напротив, то, что их объединяет.
Аналогичным образом, психическое пространство уже нельзя мыслить как некую идеальную пустоту, то есть просто как место, в котором существуют ид, эго, суперэго и другие психические образования. В настоящее время, особенно в контексте серьёзных структурных нарушений, всё чаще признаётся, что «психологическое содержание младенца можно понять лишь в контексте той психологической матрицы, в которой оно существует» (Ogden, 1986, с. 180). И, что особенно важно, наши кажущиеся самоочевидными категории трёхмерного пространства и линейного времени никоим образом не отражают подлинную структуру мира; они представляют собой когнитивные конструкции, пусть и необходимые, но всё же упрощающие средства для развития мышления.
В книге Transformations (1965) Бион развивает свою концепцию психического пространства и её значение для становления мышления. Он описывает «трансформации в галлюцинозе» как способ психической работы, происходящей «в пространстве бесконечного измерения, которое не способно выполнять функцию контейнера» [Grinberg и др., 1977, с. 89], а также как «настолько необъятное пространство, что его невозможно представить даже в масштабе астрономической Вселенной» [Bion, 1970, с. 12]. Это «безмерное пространство настолько превышает любую форму трёхмерного воплощения, что пациент переживает утрату способности чувствовать: эмоции, как ощущается, утекают и растворяются в этой необъятности» [Bion, 1970, с. 12].
В концепции Биона предполагается, что подобное качественно иное психическое пространство — изначальное условие человеческого существования, и для его становления требуется определённый процесс развития. Этот процесс предполагает наличие контейнера — матери, способной к грёзам (reverie), — которая может выдерживать и трансформировать то, что в противном случае останется неконтейрируемым и несимволизированным «безымянным ужасом». Иными словами, это предполагает проекцию в подходящий контейнер меньшего измерения. Гринберг и др. (1977) резюмируют позицию Биона следующим образом: «Развитие непсихотического представления о пространстве и времени проистекает из установления постоянной сопряжённости фактов опыта с наличием и отсутствием объекта...Это ведёт к развитию, понимаемому как эволюция» [с. 95]. Если контейнирование и трансформация не осуществляются:
[Это может] привести к деформации «границы-кожной оболочки», что выражается в субъективном ощущении, будто кожа стала пористой: импульсы будто утекают наружу, а внутренний мир оказывается прозрачным для других. Когда развитие в этот период нарушается, человек обращается к «жёстким» объектам, а люди и вещи переживаются как заглуши, призванные латать кожу-контейнер, которая переживается как утрачивающая целостность [Brown, 1984, с. 407].
Центральным условием возможности формирования здоровой связи с грудью-контейнером является способность переносить фрустрацию, заложенную в осознании того, что человек не обладает всемогущим контролем над источником жизни, утешения и смысла. В ходе анализа пациентов с шизофренией Бион пришёл к выводу, что именно неспособность переносить фрустрацию является определяющим нарушением у этих индивидов. Такие пациенты склонны воспринимать отсутствие груди как её враждебное присутствие — как злую, преследующую грудь, которую затем необходимо уничтожить через разрушительные и завистливые атаки. Эти «атаки на связывание» тем самым блокируют доступ к «потенциальному пространству» — месту, где между импульсом и действием могла бы возникнуть рефлексивная мысль. Гротштейн (1978) соглашается с этим, утверждая: «Развитие осознания и способности переносить ‘разрыв’ — интервал во времени и пространстве между появлением и исчезновением первичного объекта — и составляет собой ‘крещение’ пространства» [с. 56].
Хотя это может показаться сложным, на практике мы постоянно сталкиваемся с этим явлением при работе с шизофреническими пациентами. Один из пациентов автора — 37-летний мужчина с хронической формой шизофрении — начал сессию с рассказа о том, что его родители больше не будут навещать его так часто, как раньше, поскольку у матери случился инсульт. Он выразил тревогу из-за того, что у него заканчиваются деньги (обычно он получал их от родителей, когда они приходили к нему) и что, возможно, ему не хватит на сигареты, которые он очень любит. По мере того как его голос становился всё более взволнованным, он заявил, что его родители — это «в сущности одинокие люди, которых следовало бы посадить на электрический стул». Когда аналитик попытался обратить его внимание на злость и разочарование, пациент вспыхнул от гнева и возмутился тем, что ему вообще приписали переживание фрустрации, — а значит, поставили под сомнение его всемогущество. Эта сцена наглядно демонстрирует неспособность психотического разума ни выдерживать, ни даже осознать отсутствие объекта, удовлетворяющего потребность, разрыв внутренней связи между личностями, взрывную проекцию алчного и неудовлетворённого, но при этом вызывающего вину желания и, наконец, удержание бессодержательной, пустой иллюзии всемогущества.
Сопоставляя концепции Биона и Бома, легко заметить, что «пространство бесконечных измерений» у Биона во многом соответствует n-мерному имплицитному порядку у Бома. Обе эти реальности не поддаются непосредственному постижению, за исключением поэтической метафоры, психотической регрессии или мистического опыта. Основное движение — как в психике, так и во вселенной — заключается во взаимосвязи этих двух пространственных порядков. И хотя этот конфликт лежит в основе человеческого бытия, он также, как было показано ранее, запускает внутреннюю динамику, необходимую для эволюции. В этом непрерывном цикле взаимодействия разум непрестанно порождает пробные формулировки, стремясь придать измерение и глубину нашему существованию. Однако ключевое слово здесь — именно «порождает»: сознание фактически умирает в тот момент, когда мышление насыщается жёстким и окончательным «решением».
Время и имплицитный порядок.
То, как Бион описывает возникновение линейного времени, во многом перекликается с концепцией Бома. Так, говоря о психотическом распаде, следующем за атакой на связывание, Бион отмечал: «Те же факторы, что сводят образ груди к точке, редуцируют время до настоящего момента. Прошлое и будущее исчезают — остаётся только “сейчас”, которое подвергается таким же атакам, как и пространство» [1965, с. 55].
«Атака на время» порождает весьма своеобразное и трудноуловимое явление, которое, по мнению Биона, тем не менее является ключевым в работе с шизофреническим пациентом. Он пишет, что в результате взрывной «психотической дисперсии»:
«Мысли, образы и фразы, которые наблюдателю могут показаться осмысленными, на деле следует воспринимать как обломки — остатки имитированной речи и театрализованных, синтетических эмоций, плавающих в пространстве столь необъятном, что его границы — как временные, так и пространственные — теряют очертания. События анализа, которые для аналитика разворачиваются в течение многих лет, для пациента предстают собой лишь как разрозненные обрывки одного единственного момента, рассеянные в пространстве» [1970, с. 13; курсив R. Godwin].
Здесь Бион затрагивает глубокую идею, которую можно рассматривать как психологический эквивалент теоремы Белла в физике — концепции, играющей центральную роль в мышлении Бома. Теорема Белла представляет собой ключевую интерпретацию знаменитого эксперимента Эйнштейна–Подольского–Розена (ЭПР) и, по мнению многих квантовых физиков, обладает исключительной значимостью, поскольку радикально переосмысливает основные представления о тонкой структуре пространства и времени во Вселенной.
Теорема Белла утверждает, что любые атомные частицы, когда-то находившиеся в соприкосновении, при разделении каким-то образом продолжают оставаться в мгновенной связи друг с другом — независимо от расстояния между ними. Это явление в техническом плане называется «нелокальностью» или «действием на расстоянии» и является одной из ключевых характеристик имплицитного порядка. «Система из двух частиц представляет собой неделимое целое, даже если частицы разделены большим расстоянием. […] Эти связи не являются сигналами в эйнштейновском смысле; они превосходят наши традиционные представления о передаче информации» [Capra, 1982, с. 87]. Эта внутренняя взаимосвязь, по-видимому, подтверждает представление Бома об имплицитном порядке, в котором все части Вселенной находятся в мгновенной связи друг с другом — вне поля времени.
Бом (1980) предлагает мысленный эксперимент, который помогает понять как парадокс ЭПР, так и психотическую дисперсию у Биона. Представим себе обычный прямоугольный аквариум с рыбкой. Две видеокамеры снимают аквариум с двух сторон, расположенных под прямым углом друг к другу. Полученные изображения проецируются на два отдельных экрана в другой комнате. Если человек наблюдает за этими экранами, не зная о существовании аквариума, ему покажется, что он видит двух разных рыб. При этом сразу станет ясно, что между этими «двумя» рыбами существует какая-то связь: когда одна из них двигается, другая повторяет движение. Естественной научной реакцией будет стремление найти некую причинную связь между ними.Как указывает Бом, наблюдателю, скорее всего, не придёт в голову, что изображения на двух экранах на самом деле представляют собой двумерные проекции трёхмерной реальности; и хотя они кажутся раздельными, на более высоком уровне измерения они являются единым целым. Именно так Бом трактует парадокс ЭПР: два трёхмерных объекта не отделены друг от друга, а могут рассматриваться как трёхмерные проекции шестимерной реальности, то есть имплицитного порядка.
Продолжая эту метафору в контексте психоанализа, можно сказать, что настоящая рыбка в примере Бома символизирует О у Биона. Два изображения рыб на экранах представляют собой Tβ. Психотический ум рассеял саму рыбу (олицетворяющую фрустрирующий опыт) во всех направлениях. (На самом деле, для отображения такого рассеивания потребовалось бы гораздо больше двух экранов.) Взамен контейнирования психотическая психика уничтожает не только фрустрирующий опыт, но и саму способность к переживанию. Некоторые фрагменты рассылаются в тело, некоторые — в окружающую среду, другие распадаются на фрагменты речи. Распределение этих фрагментов во «времени» на самом деле является мерой того, насколько далеко они были рассеяны в ментальном пространстве.
На первый взгляд, это может показаться эзотерическим и чересчур умозрительным формализмом, но на практике он имеет прямое клиническое значение при работе с психотическим уровнем функционирования. Бион (1970) пишет: «[А]нализ можно рассматривать как единичный момент времени, растянутый до состояния линии или поверхности, распластанной на протяжении многих лет —— своего рода чрезвычайно тонкая мембрана одного мгновения. В этом ракурсе вся аналитическая работа может быть понята как трансформация, в ходе которой произошёл интенсивный катастрофический эмоциональный взрыв O — элементы личности, связи и другая личность были мгновенно выброшены на огромные расстояния от точки своего происхождения и друг от друга» [с. 14].
Одна из пациенток, с которой работал автор — женщина с шизофренией и фиксированной параноидной бредовой системой — находилась под властью фантазии, согласно которой три «машины», находящиеся «в миллиарде миль» от неё в открытом космосе, были связаны с различными эрогенными зонами её тела и поддерживали её жизнь. Эти машины, как она утверждала, находились так далеко, чтобы быть в безопасности от её чрезвычайно садистического и преследующего Сверх-Я, персонифицированного её «отчимом-нацистом, складывающим обнажённые мёртвые тела в кучи». Её жизнь вращалась вокруг развёртывания этой фантазии-контейнера, особенно ночью, когда привычная структура повседневности ослабевала. Всякий раз, когда терапевт пытался соотнести её фантазии с каким-либо реальным опытом, её психика снова «взрывалась», отсылая машины ещё дальше в космос. Казалось, что всё её существование действительно сведено к «тонкой мембране момента», в котором её хорошие объекты вот-вот будут уничтожены, а она сама останется совершенно беспомощной. Это и объясняет, почему каждый момент времени становится столь катастрофической новизной для психотического сознания: всё оказывается насильственно отделено друг от друга, а причинно-следственная нить времени обрывается.
Сходным образом Матте Бланко (1975) считает концепцию имплицитной, многомерной пространственно-временной матрицы незаменимой при работе с психотическим мышлением, также как и со сновидениями: «Смежность и чёткая последовательность событий в состоянии бодрствования уступают место взаимному проникновению элементов сновидения — своего рода “вхождению” одного содержания в другое. С точки зрения трёхмерного пространства это выглядит хаотично, но если рассматривать этот вопрос в контексте пространства с числом измерений больше трёх, это перестаёт быть таковым. Следует предположить, что различные мысли сновидения происходят одновременно в бессознательном» [Matte Blanco, 1975, с. 417; курсив R. Godwin]. По сути, «сновидец “видит” многомерную реальность глазами, способными воспринимать лишь трёхмерное пространство» (с. 418). Иначе говоря, само сновидение имеет природу многомерной «рыбы», но сознание интерпретирует его как линейную последовательность эксплицитных образов. Причём справедливо и обратное: в обыденной реальности высшая, многомерная реальность проявляется постоянно — например, в переносе, который по сути есть форма бытийного присутствия одного субъекта внутри или вокруг другого.
Именно здесь становится актуальной аксиома Биона о приостановке памяти и желания. Только интуитивное постижение О позволяет понять, что элементы эксплицитного порядка на самом деле могут быть смежными в более высоком измерении, и наоборот — вследствие «атак на связывание» последовательные ассоциации могут оказаться совершенно не связанными между собой. Интуитивное узнавание «исходной рыбы» аналогично схватыванию «трансформации в О».
Заключение
В данной статье я попытался развернуть скрытую связь между физикой и психоанализом, показав поразительный теоретический изоморфизм между идеями В. Р. Биона и Д. Бома. На самом деле между психоанализом и наукой всегда наблюдалась определённая рекурсивная — зачастую неосознаваемая, а порой вполне сознательная — взаимосвязь с научной мыслью, и сохраняется устойчивая тенденция проецировать интуитивные модели физической реальности на психику, природа которой, в противном случае, остаётся предельно аморфной.
Однако в последние годы как физика, так и психоанализ вышли за рамки представления о реальности, доступного обычному интуитивному восприятию, и потому становится целесообразно создавать новые лингвистические и концептуальные структуры, с помощью которых можно получать доступ к неизвестному и формировать более глубокое понимание человеческого опыта.
Библиография
Bion, W. R. (1963), Elements of Psycho‑Analysis. Northvale, NJ: Jason Aronson.
Bion, W. R. (1965), Transformations. Northvale, NJ: Jason Aronson.
Bion, W. R. (1967), Second Thoughts. Northvale, NJ: Jason Aronson.
Bion, W. R. (1970), Attention and Interpretation. Northvale, NJ: Jason Aronson.
Bion, W. R. (1980), A Key to a Memoir of the Future. Perthshire, UK: Clunie Press.
Bohm, D. (1980), Wholeness and the Implicate Order. London: Routledge & Kegan Paul, 1982.
Bohm, D. (1982a), The physicist and the mystic—Is a dialogue between them possible? In: The Holographic Paradigm, ed. K. Wilber. Boulder, CO: Shambhala, pp. 187–214.
Bohm, D. (1982b), Creativity: The signature of nature. In: Dialogues with Scientists and Sages, ed. R. Weber. London: Routledge & Kegan Paul, pp. 91–104.
Bohm, D. (1986), Time, the implicate order and pre‑space. In: Physics and the Ultimate Significance of Time, ed. D. Griffin. Albany: State University of New York Press, pp. 177–208.
Bohm, D., & Peat, D. (1987), Science, Order, and Creativity. New York: Bantam.
Brown, L. (1984), Levels of representation and communicative modes of the bipersonal field. Int. J. Psychoanal. Psychother. 10: 403–428.
Capra, F. (1982), The Turning Point. New York: Simon & Schuster.
Charon, J. (1983), The Unknown Spirit. London: Conventure.
Freud, S. (1900), The Interpretation of Dreams. New York: Random House, 1950.
Grinberg, L., Sor, D., & de Bianchedi, E. (1977), Introduction to the Work of Bion. New York: Jason Aronson.
Grotstein, J. (1978), Inner space: Its dimensions and its coordinates. Int. J. Psycho‑Anal. 59:55–61.
Grotstein, J. (1985), Wilfred R. Bion: An odyssey into the deep and formless infinite. In: Beyond Freud, ed. J. Reppen. Hillsdale, NJ: Analytic Press, pp. 297–313.
Heisenberg, W. (1971), Physics and Beyond. New York: Harper & Row.
Holton, G. (1988), Thematic Origins of Scientific Thought. Cambridge, MA: Harvard Univ. Press.
Langs, R. (1979), The Therapeutic Environment. Northvale, NJ: Jason Aronson.
Matte Blanco, I. (1975), The Unconscious as Infinite Sets. London: Duckworth.
Meltzer, D. (1973), Sexual States of Mind. Perthshire, UK: Clunie, 1984.
Ogden, T. (1986), The Matrix of the Mind. Northvale, NJ: Jason Aronson.
Pearce, J. (1985), Magical Child Matures. New York: Dutton.
Reppen, J., ed. (1985), Beyond Freud. Hillsdale, NJ: Analytic Press.
Weber, R. (1982), Field consciousness and field ethics. In: The Holographic Paradigm, ed. K. Wilber. Boulder, CO: Shambhala, pp. 35–43.
Weber, R., ed. (1986), Dialogues with Scientists and Sages: The Search for Unity. London: Routledge & Kegan Paul.
Wilber, K., ed. (1982), The Holographic Paradigm. Boulder, CO: Shambhala.
Источник: Godwin, R.W. (1991). Wilfred Bion and David Bohm. Psychoanal. Contemp. Thought, 14(4):625-654.