В последнее время все чаще на нас внезапно нападает немота, особенно когда хочется высказать всенепременно все, о чем мы там себе в досужий час напридумывали. Всякие там сокровенные, интимные и, конечно же, постыдные измышления из самых что ни на есть исподних глубин. Вот и сейчас как будто бы неплохо бы припомнить старое-доброе заблудшее минувшее и пустить струю речи - как скунс в ситуации опасности или, нет, все же лучше художественно, как выливают стакан воды или бокал вина (а иной раз и помои) ни о чем не подозревающему собеседнику в лицо в кино (желательно с участием Марлона Брандо) - прямо в смертную или бессмертную душу. Однако вместо желанной исповеди - сиротский молчок. Но стоит подождать минуту, десять, с натуженным взглядом посмотреть в окно, где занимается весна, затем в стену, и - о, чудеса! - речь вдруг снова прорывается наружу, да так, что ее безудержный поток (сравнимый по своей стихийности с энурезом) сносит все, что попадается ей, этой речи, на пути. В частности, другого, до которого, и ежу понятно, рассказчику нет никакого дела.
На деле не происходит ничего нового, а, стало быть, ошеломляюще удивительного.
Внешне всё выглядит так, как если бы участники душевной беседки лежали, предположим, в кровати (прекрасное дельце!), судорожно обхватив друг друга руками, чтобы жестокий ветер реальности миновал их, отправился прочь в обход, куда-нибудь подальше - например, на кухню, где темно и затхло, а это помещение тем не менее используется в качестве столовой, хотя здесь веет безотрадный ветер голодных времен.
Наберём же побольше воздуха в лёгкие, чтобы на одном (из)дыхании заговорить вновь о том, что мир, оказавшись под подозрением в том, что ничего, кроме разочарований и упрёков в свой адрес предоставить не может, неизбежно подаёт очередность повод к процессам, обратным от идеализации, а вместе с тем, что большая часть жизни представляет собой износ биологического материала (и далее следует плотный, монохромный пассаж из Ницше, Хайдеггера, Шопенгауэра, мы его все же пропустим). ...ага, материала, который рано или поздно отправится восвояси, в землю или чуть повыше - к богу, даже если вопреки высшему зову сделает это совершенно неохотно, ведь тому, кто сверху, вестимо, известны и слабость призванного к ответу, и скупость, и глупость, и лень, и вообще житейская неохота, и потому все что остаётся, пока мы живы - срыгнуть в экстатическом порыве накопившиеся грехи (вместе с непереваренным обедом) прямо на церковные плиты...ну там всякое бла-бла-бла о былых проделках, невинном свинстве, шутливых пустяках... Вот это были времена!
Со свинцовой тоской мы перебираем кучу сломанных игрушек, разглядываем над головой дурацкие облака (вот-вот из этих болезненно серых сгустков ливанет через край), отбиваясь от дремоты очередного заурядного дня, который прямо-таки требует незамедлительного осмысления. Ох, в голове, знаете ли, столько мыслей, от которых нас тошнит. Поэтому завтра, по (уважительной) причине сартровского экзистенциального недомогания, мы не пойдем в школу, потому что, знаете ли, уже давно выбираем обивку для гроба по пути на работу, где встречаем людей, в которых раз за разом видим себя, до бесконечности раздваиваясь и повторяясь....
Да, нам уже давно разрешили намыливаться самим, но отчего-то у нас осталось ощущение, что теперь нам уже никогда от себя не отмыться.
О, ПЛОТЬ МИРА................................................ (Далее следует кавалькада мудреных слов, оставим и ее в стороне). Ничто нас более не пробуждает! Даже эта чертова весна!
Глас маниакально раз-умного раз-мышления, пробиваясь, как уверенный росток через коросту болтовни, окажется ли в конечном счете услышен? Ведь уши мира сего, включая наши собственные, уже давно выполняют свою изначальную функцию - ничего не слышать. Посему: с тем и остаёмся - с желанием не просыпаться.
И непонятно, что в очередной раз, в упущенной из виду реальности, мы пытаемся, как в предсмертной горячке, в другом обрести.
Мы вызываем и зовём. Но званых как будто бы оказывается так много (sic), а избранных мало. Что ж, остаётся надеяться, что незваные в число избранных на сей раз на попадут точно. Ну а мы своей речью вновь попытаемся завладеть миром, этим запредельным пространством, чтобы наконец, присвоить его себе.
Хотя бы на словах.
В полной темноте.
Ведь, собственно, именно так и привыкли мы жить