Как непосредственно в анализе мы часто двигаемся от современного и более позднего к более раннему, так и здесь после недавней статьи Рэйчел Бласс о работе с переносом, составляющей суть кляйнианской техники, я перехожу к азам из старой доброй статьи Бетти Джозеф «Перенос: тотальная ситуация». Именно в ней она развивает идею Мелани Кляйн о тотальности переносных процессов в анализе:
"Мой опыт гласит, что в раскрытии подробностей переноса существенно важно мыслить в терминах как эмоций, защит и объектных отношений, так и тотальных ситуаций, переносимых из прошлого в настоящее". Далее Кляйн описывает, как долгие годы перенос понимали в терминах прямых указаний на аналитика, и лишь позже было уяснено, что, например, сообщения о повседневной жизни и т. д. предоставляют ключ к бессознательным тревогам, возбуждаемым в ситуации переноса.”
То есть Кляйн и Джозеф хотят сказать нам, что перенос — это не только то, что пациент говорит напрямую про аналитика, но и то, какие истории из своей жизни он приносит.
«По определению, перенос включает в себя все, что пациент вносит во взаимоотношение с аналитиком.»
Но особое внимание Джозеф обращает на те ситуации, что разворачиваются непосредственно во время сессии. Этот пункт в определении того, как проявляется перенос, кажется более очевидным, но настолько же он часто и тяжело уловим. Джозеф, которая много писала о том, как пациенты действуют при помощи слов, призывает обращать внимание на то, что за процессы разворачиваются во взаимодействии между пациентом и аналитиком, пока пациент говорит:
«Лучше всего оценивать это, сосредоточивая внимание на происходящем в рамках такого взаимоотношения, на том, как пациент использует аналитика, параллельно с тем и помимо того, что он говорит. Наше понимание переноса в большей мере вытекает из понимания того, как пациенты по многим и различным причинам воздействуют на нас; как они пытаются втянуть нас в свои защитные системы; как они бессознательно отыгрывают с нами в переносе, пытаясь добиться, чтобы мы отыгрывали с ними; как они передают аспекты своего внутреннего мира, выстроенного со времени младенчества - выработанного в детстве и взрослом возрасте.»
По сути то, о чем пишет Джозеф, — это работа с проективной идентификацией, которая может быть неуловимой, если пытаться слушать и понимать только содержание того, что пациент говорит. В своей статье Джозеф приводит пример пациентки, где ключевым был именно опыт отсутствия истинного понимания, который важно было признать:
«Я считаю, что проективная идентификация такого типа глубоко бессознательна и не вербализуется. Если мы работаем только с вербализуемой частью, мы в действительности не принимаем в расчет объектные отношения, отыгрываемые в переносе; в данном случае это было заложившее основание личности взаимоотношение между непонимающей матерью и девочкой младенцем, чувствовавшей, что ее не могут понять. Если мы к этому не пробиваемся, то сможем, допускаю, достичь определенного уровня понимания, и даже добиться кажущихся сдвигов в материале, но реальное психическое изменение, которое сохранилось бы и после окончания лечения, я думаю, будет невозможным. Подозреваю, что в таких случаях что-то в самых ранних отношениях пациента сложилось совершенно неправильно, однако поверх этого была построена структура внешне или псевдо-нормального характера, так что пациент смог стать взрослым, не пережив срыва и внешне функционируя более или менее благополучно во многих сферах своей жизни.»
Таким образом когда аналитик слушает только содержание того, что говорит пациент, он не слышит и не понимает его более детскую и нуждающуюся часть, которая еще не умеет говорить:
«Интерпретации, касающиеся отдельных ассоциаций, способны затрагивать только более взрослую часть личности, а та часть, которая действительно нуждается в понимании, сообщает о себе посредством оказываемого на аналитика давления.»
Но также он может не замечать и того, что такой пациент делает с его «взрослыми» интерпретациями:
«Интерпретации редко выслушиваются исключительно как интерпретации, за исключением тех случаев, когда пациент близок к депрессивной позиции. Тогда интерпретации и сам перенос становятся более реалистичными и менее нагруженными фантазийным значением. Пациенты, оперирующие более примитивными защитами расщепления и проективной идентификации, склонны "слышать" наши интерпретации или "использовать" их по-другому.»
Часто судьбой таких интерпретаций становится то, что для пациента они остаются "всего лишь интерпретациями" — просто словами, чем-то, что аналитик предположил о том, что происходило там и тогда. Именно поэтому так важно интерпретировать непосредственно происходящее в кабинете и являющееся совместной реальностью для аналитика и пациента, об одном таком случае в своей практике Джозеф пишет:
«Для меня было важно прежде всего открыть основополагающие допущения, чтобы они, пусть болезненно, но могли переживаться в переносе как психическая реальность пациента, и только потом, медленно связать их с его историей.»
Ключевым здесь является акцент сначала на переносе, и только потом его связывание с историей пациента, которое, тем не менее, тоже важно:
«Я думаю, нам необходимо устанавливать для наших пациентов связи между переносом и их прошлым, чтобы помочь им выстроить ощущение своей непрерывности и индивидуальности, добиться некоторого отстранения и таким образом помочь им освободиться от более раннего и более искаженного ощущения прошлого.»
И в завершение одновременно и воодушевляющая, и грустная мысль от Джозеф о том, кому возможно помочь:
«Способен ли пациент обнаружить в переносе объект с хорошими качествами, если он никогда не переживал его в младенчестве? Я в этом сомневаюсь; подозреваю, что, если пациент не встречал в младенчестве объект, на который он мог бы возложить хоть немного любви и доверия, он не придет к нам в анализ. Он будет следовать своим путем психотика в одиночестве. Однако, отслеживая движение и конфликт в переносе, мы способны вновь во взаимоотношении с нами оживить чувства, против которых была выстроена глубокая защита или которые переживались лишь мимолетно, и мы даем им возможность обрести более прочные корни в переносе. Мы не являемся совершенно новыми объектами; я полагаю, что мы становимся значительно более сильными объектами, поскольку в переносе проработаны сильные и глубокие эмоции.»