Пьеро Ферручи
Сферы Индры
Образовательная автобиография
Представленный ниже текст - мой перевод (исключительно в образовательных целях) эссе Пьеро Ферручи (оригинал расположен на его личном сайте). Хотя заявлен формат автобиографии, но автор - один из немногих непосредственных учеников основателя психосинтеза Роберто Ассаджоли, а также автор многих книг и статей, так что затрагиваемые темы гораздо масштабнее: это и заглавная тема "сети Индры", в которой каждый из нас - лишь элемент, один из фрагментов - всемирной сети, не сказать паутины, где каждый отражается в мириадах других и, в свою очередь, собирает на себя мириады других отражений. Но еще в этом эссе автор знакомит нас с людьми, оказавшими в той или иной мере влияние и на него, и на ход мировой истории; так что мы сами в свою очередь имеем возможность стать элементами этой большой сети.
Piero Ferrucci. Le sfere di Indra: Un'autobiografia formativa
Я глубоко убежден, что мы состоим из других: те отношения, что были у нас в нашей жизни, образуют саму субстанцию, из которой мы сделаны. Таким образом, наши родители и родственники, наши друзья и коллеги, учителя и все прочие люди, с которыми мы взаимодействовали, живут внутри нас. Другие люди в нас, мы – в других, как на небесах бога Индры, чьи сияющие сферы отражаются одни в других, а также переотражают переотражения, и так до бесконечности. Сюда включается музыка, которую мы любили, книги, на которых мы выросли, пейзажи, картины, фильмы и архитектура, которые нас поразили, – все составляет часть жизненной ткани, которая и есть наше существование. И потому без Данте и Кафки, без концертов для фортепиано с оркестром Моцарта или фресок Пьеро делла Франческа, без Платона и Чжуан Цзы я был бы человеком, очень отличающимся от того, кто я есть.
Про мою родную семью я должен сразу сказать, что у меня было две матери, потому что моя тетя Эмилия жила с нами и нам посвятила свою жизнь. В этой семье я прежде всего научился быть честным, работать основательно, всегда думать и о других тоже, и всегда быть пунктуальным, и делить торт на одинаковые куски (я этому выучился, всегда ли я это делаю – другой вопрос). Я им всем очень обязан. По-настоящему я осознал, сколько мои родители сделали для нас, детей, только когда у меня самого появились дети, это громадная, ответственная, чудесная и невозможная задача. Думая о своих родителях, я также думаю, что и у них были родители. Дедов у нас четверо, прадедов – восемь, пра-прадедов шестнадцать, и каждый из них каким-то образом перетекает в нас. Если мы отойдем на пятнадцать поколений (менее 500 лет), речь пойдет о тысяче человек. Что все эти люди делают внутри меня? Все эти судьбы, эти ДНК, эти души, которые сливаются в каждом из нас. Кто они? Крестьяне, преступники, святые, государственные деятели, ученые, художники, высокие, низкие, блондины, брюнеты, хорошие, скверные – есть всякие. Однако, я – это я, я один, или по крайней мере мне так кажется. Это большая тайна.
Моя сестра в детстве всегда думала, что она животное: летала, скакала, подпрыгивала. Потом животных она начала рисовать, и была действительно хороша. О невероятной, но подлинной истории, когда один из рисунков был продан Стравинскому, я предпочитаю сейчас ничего не говорить, потому что все событие сложно и включает столкновение мировоззрений, но я намереваюсь описать его в ближайшем будущем.
И здесь у меня возникает сомнение: кто я такой, чтобы писать (маленькую) биографию? Я же не знаменит, не публичный персонаж. Меня сразу успокаивает идея: что хорошо в писанине – что, если тебе скучно это читать, можно прекратить (исключая, быть может, скверные детективы, где ты ощущаешь вынужденность продолжать, чтобы увидеть, чем закончится). Следовательно, если вы продолжаете, то делаете это лишь потому, что вам интересно (могло бы это послужить законным оправданием для всей нескладной писанины этого мира? Я бы сказал, нет, но не будем слишком придираться). В действительности я думаю, что всякая жизнь интересна, поскольку это рассказ личности. Этот мой текст – размышление о таинственных и неожиданных жизненных дорогах, о том, как пересекаются пути людей, как каждый из нас живет в других и другие живут в нас, и о том, как идеи и воспоминания длятся и продолжают развиваться даже спустя долгое время.
Великий индийский мистик Рамакришна пользуется аналогией пропавшего семени. На крышу некоего дома однажды с ближайшего дерева падает семя. Падает именно на край, на карниз. Годами остается бездействующим. Между тем в доме разворачивается множество историй, происходят тысячи событий, люди рождаются и умирают, проходят годы. Однако в какой-то момент дом покидают и он остается необитаемым, и потихоньку разрушается. Разламывается карниз – и семя падает на почву. Затем начинает прорастать. Росток становится громадным деревом, которое дает приют, питает и защищает множество существ. Аналогия используется Рамакришной для иллюстрации отложенных эффектов наших действий в прошлых жизнях. Но это можно применить и к нашим встречам. Люди, с которыми перекрещиваются наши пути, бросают в нас семена, и эти семена, быть может – пусть даже спустя длительное время – прорастают и становятся громадными деревьями. Влияние тех, кого мы встречаем, то, чему мы от них учимся, их слова и позиции продолжают жить в нас. И на протяжении долгого времени. Так мы становимся тем, кто мы есть. Так разворачивается это странное приключение жизни.
Но не будем тянуть: начнем сразу с Университета. Во время обучения философии в Туринском университете одним из моих преподавателей был Никола Аббаньяно (Nicola Abbagnano). Каждая из его лекций была шедевром ясности. У меня было впечатление, что, очень тактично, благожелательный дух входит в мой мозг и приводит архивы в порядок: порядок, проникнутый изяществом и смыслом. Было ощущение одновременного подъема и интеллектуальной силы. По выходе из Центральной Аудитории у меня было впечатление, что я стал умнее, чем когда входил. Аббаньяно без усилий приводил собеседников на свой высочайший интеллектуальный уровень. Впрочем, еще раньше тот же Аббаньяно сказал нам, ученикам: я хочу помочь вам обладать более острым умом. Еще был Луиджи Парейсон (Luigi Pareyson), автор книги “Существование и личность” (“Esistenza e persona”, 1950). Парейсон тоже говорил в прозрачной и ясной манере, но если Аббаньяно иллюстрировал историю философии, Парейсон показывал свою философию, и делал это таким образом, что в финале человек думал, что может быть только так и никак иначе, такова была сила убеждения и сила логики его аргументов.
Но сильнее всего повлиял на меня другой преподаватель, который был еще моим учителем философии в лицее: Пьетро Кьоди (Pietro Chiodi), в то время крупнейший исследователь Хайдеггера в Италии. И здесь лицейских воспоминаний даже больше, чем университетских. Кьоди побывал партизаном, сражался за свободу, это было то, во что он страстно верил и чему учил своих учеников: свобода мысли, против любого догматизма, против любой диктатуры. Верить лишь в то, что тем или иным способом можно проверить, и никогда потому, что это говорит кто-то, предписывающий нам в это верить. Это решительно эмпирическая позиция и непреложная база любой интеллектуальной работы. Я помню удовольствие, с каким Кьоди рассказывал эпизод из Бертрана Рассела. “Если бы кто-то сказал мне, что у меня в кармане слон”, говорил английский философ, “прежде, чем отрицать, я бы заглянул в карман, полностью его вывернул, исследовал под лупой. Если бы ничего не нашел, пришел бы к выводу, что, вероятно, в моем кармане нет никакого слона”. Понимание полного смысла этого подхода означало многократное умножение моих культурных и духовных возможностей. Кьоди почти всегда отклонялся от темы, рассказывал о временах, когда был партизаном, о стихах, которые ему нравились, о политике, о том, как плохо устроено обучение в школе, о злободневном, о том, что приходило ему в голову.
Например, однажды он хотел объяснить нам концепцию “голоса” в смысле гласа народа. Он рассказал нам, как в конце войны группа озверевших женщин проводила линчевание немецкого солдата, который был уже почти мертв. Сам он проходил мимо, остановился. Сказал женщинам: отойдите, он уже достаточно страдал, я пристрелю его. Тогда из группы раздался голос, обращенный к нему, анонимный, внезапный, смертельный: “Это фашист!”. Это был именно голос. И – как почти все голоса – без обратной связи, полный эмоций, иррациональный, очень заразный. Не долго думая, все женщины сразу же поверили этому голосу. Угрожающе приближались, теперь они хотели линчевать и его. К счастью, у него был автомат, чтобы держать их на расстоянии, и он ушел. Короче говоря, информация о реальности сильно искажена эмоциями, преходящими обстоятельствами и прошедшими событиями, вплоть до того, что становится почти галлюцинацией. В другой же раз Кьоди рассказывал, как бы он организовал образовательный курс. Он бы начал с настоящего, с актуальной культурной и политической ситуации, и затем, подобно раку, двинулся бы вспять. Там и тогда сказал, что назвал бы ее “школой пятящегося рака”! В литературе, например, мы начинали бы с Кальвино и Моравия (на то время современников), и постепенно двигались бы назад, пока не дошли бы до классиков.
Часто мне на ум приходит другая история, которую он нам рассказал: он отправился на философский конгресс, и философы различных школ – марксисты, крочанские идеалисты, экзистенциалисты, католики – жестоко сражались все утро, выказывая радикально различающиеся взгляды на человека и общество. Потом все вместе отправились поесть. И там Кьоди осознал, что в этом все они были одинаковы: материалист ты или спиритуалист, социалист или либерал, перед тарелкой с макаронами ты ведешь себя как все прочие; вы видите все последствия подобного рассуждения? Одним словом, каждый раз у Кьоди был новый стимул, жизненный ракурс, провокация. Где уж тут учиться как машинки. Здесь мы учились мыслить.
Еще один преподаватель, учивший в университете того времени, был для меня существенно важен: Оскар Ботто (Oscar Botto), доцент восточных философий. Я на тот момент уже интересовался медитацией и меня поразил его текст о буддизме. Прежде всего часть, где речь шла о пратитья-самутпада, идее взаимозависимого порождения: центральной доктрине буддизма. Согласно этой доктрине все является последствием не одной единственной, а множества причин, которые постоянно пересекаются в пространстве. Нет одной причины и одного следствия, но сплетение множества причин на разных уровнях. Это часть тезиса, лежащего в основе этой самой моей работы, в которой я описываю, как действительность, которой являюсь я и все мы – это результат бесконечных неповторимых взаимодействий. Но теория идет дальше и описывает неизбежную последовательность из двенадцати фаз, сцепленных между собой, которые определяют наше рабство и нашу обреченность на цикл рождений и перерождений, слепое и тягостное становление, которое безостановочно продвигается как бесконечный кошмарный сон: до того момента, пока мы не проснемся и не решим разбить этот цикл и направиться к освобождению. Я показываю вам страдание, говорил Будда, и показываю вам конец страдания.
Идем дальше. Цитируя таинственный стих Архилоха («лиса знает многое, а ёж — одно большое»), английский мыслитель Исайя Берлин описал два типа ума: тот, что полностью поглощен единственным предметом и соотносит все остальное с единственным центральным принципом (еж), и тот, у которого есть множество интересов и он взращивает различные точки зрения (лиса). Я был – и есть – лиса. Еще до университета я огляделся вокруг. Я не знал, что мне делать со своей жизнью, мои интересы были столь разнообразны, что я рисковал распылиться. Какой учебный курс мне нужно посещать? У меня было множество соблазнов и интересов, и в тот период я мотался по встречам с разными людьми и сформировал несколько идей. Был и в Миланском институте Марио Негри (Istituto Mario Negri di Milano), где разворачивались исследования о влиянии различных веществ на мозг. Меня интересовала именно эта тема. Приняли меня очень любезно. Я помню, что на несколько мгновений встретился даже с Сильвио Гараттини (Silvio Garattini), который в то время был юным перспективным ученым. Знаменитый научный журнал уже посвятил ему обложку, и все пророчили ему многообещающее будущее. Но самая знаковая встреча была у меня с профессором Луиджи Вальцелли (Luigi Valzelli), который с большим участием ответил на все мои вопросы и затеял для меня эксперимент. В тот момент я изучал влияние, которое изоляция может оказывать на мозг. Мне показали белую крысу, которую долгое время держали изолированной. Она была куда массивнее других (которые были в клетках в другом месте, подпрыгивали и бегали туда и сюда). Тогда Вальцелли взял эту крысищу и поместил ее к другим крысам. Что они будут делать вместе? Поприветствуют друг друга, будут играть, спариваться? Ничего из этого. Без малейшего колебания крыса, которая была в изоляции, набросилась на одну из крысок и в мгновение убила ее. Так, чтобы убрать ее. Одним словом, изоляция умножила ее агрессивность. Случай произвел на меня сильное впечатление и я сразу же подумал, что это можно распространить и на человеческих существ. Однако еще я осознал, что мне нравятся не столько контролируемые эксперименты с животными, но непредсказуемое, порой странное, многообразное и неповторимое становление жизни человека. Я чувствовал, что туда следовало бы направить мой интерес.
На публике я дебютировал с рассказом. В университетские годы я написал несколько коротких историй. Они были немного странными. Например, в одной – «Схалтурмэн» («Abborruomo») – инопланетянин в форме зародыша высадился на ковер в гостиной моего дома, и единственным признаком жизни было ритмичное вспыхивание; я назвал его Схалтурмэн. Мы все находили предмет неподобающим и стыдным, и не знали, как его спрятать. Завершал я так: “В любой семье есть свой Схалтурмэн”. Другой рассказ был об ангеле, который пришел забрать меня, поскольку моя жизнь завершилась, потом он исправился: “У тебя есть еще минут пятнадцать, я жду тебя в баре”. Еще один – о существе со второй личностью: днем оно было достойно уважения, ночью становилось склизким, могло передвигаться по трубопроводу и приходить куда хотело; и слонялось по округе, чтобы терроризировать народ. Но не осознавало свою вторую личность. Эти истории очень понравились Фернанде Пивано (Fernanda Pivano), которая меня воодушевила и представила Джанджакомо Фелтринелли (Giangiacomo Feltrinelli); но затем ничего не вышло, и тогда она опубликовала их в журнале, основанном ей самой, и названном “Pianeta Fresco”; там был “безответственный редактор” Аллен Гинзберг, великий американский поэт, которого на итальянский перевела Пивано. Она была женщиной яркой, умной, да и еще обаятельной; мало того, что превосходная переводчица, она была интеллектуалом первой величины. То, что она вдохновила меня писать, когда мне было едва за двадцать, произвело весьма воодушевляющее воздействие на всю мою жизнь. Несколькими годами позже, когда я уже опубликовал книги по психологии, я снова встретил ее и она сказала мне прекратить писать обычную чушь, а посвятить себя написанию рассказов. Я же иду дальше с чушью.
После университета я на некоторое время отправился в Америку, в Голливуд, где жила моя тетя Лаура, эмигрировавшая туда несколькими годами раньше как скрипачка и вышедшая замуж за Олдоса Хаксли (Aldous Huxley), известного прежде всего как автор бестселлера «О дивный новый мир» (Brave New World, 1932). Лаура жила на красивой вилле в испанском стиле, куда я возвращался каждый год с 1968; она находилась прямо под знаменитым знаком “Hollywood”. Но Голливуд отличается от того, что обычно о нем думают. Как и Лос Анджелес, частью которого он является, он рожден из пустыни, места, где дождя меньше, чем в Сахаре. Это очень сильное и стойкое место. Тебя окружает колкий воздух пустыни, по крайней мере в доме моей тети, прямо рядом с большой природной зоной. Долгие годы Лаура была неиссякаемым источником идей и вдохновения, в том числе потому, что ее дом был перекрестком, через который прошла поразительная выборка людей, некоторые из которых – оригинальные и творческие, другие – немного безумные и странные, но всегда интересные. К концу ее жизни я помогал Лауре писать в записную книжку (озаглавленную “How to Die Healthy”: “Как умирать в добром здравии”) о моментах, которые были для нее наиболее значимы, и она хотела, чтобы они принесли пользу более юным поколениям. Моменты соответствовали пяти пальцам на руке: дыхание, потому что дыхание – это жизнь, и если мы не дышим хорошо, нам плохо; движение, потому что жизнь – это движение, и если мы не движемся, мы становимся вмурованными в наши неврозы; растения, да, растения, которые должны составлять большую часть (если не все) нашего питания; прощение, потому что, таская за собой наши обиды, мы живем в яде, порожденном нами самими; и любовь во всех формах: и тут нечего объяснять. Как вы можете догадаться, тело для Лауры бесконечно важно: именно оттуда начинается все; ей нравилось цитировать Уильяма Блейка: "Man has no Body distinct from his Soul; for that called Body is a portion of Soul discerned by the five Senses. " (Душа и Тело неразделимы, ибо Тело – частица Души и его пять чувств суть очи Души.).
Некоторое время с Лаурой прожила Карен Пфайффер (Karen Pfeiffer) (родилась в 1974), для которой Лаура была своего рода приемной мамой или бабушкой. У меня была возможность провести некоторое время с ней, когда она была маленькой, и это был первый раз, когда я понял, что значит быть с маленьким ребенком: вы всегда при нем, и вам придется много времени держать его на руках. Когда я вернулся в Италию, Карен больше со мной не было, и я мог физически ощущать ее отсутствие. Это было как будто бы она составляла часть моей ауры; теперь же она была далеко, за пять тысяч километров. Если правда, что все, кого мы встречаем, становятся частью нас, для маленьких детей это еще вернее. Карен была волшебным ребенком с ярчайшими небесно-голубыми глазами, в которых ты терялся, и все, кто с ней встречался, влюблялись в нее навсегда. По мере того, как Карен росла, я встречался с ней каждый год по приезде в Америку. В какой-то момент я вбил себе в голову немного показать ей окрестности; в то время я думал, что с детьми надо обращаться строго и твердо, вроде того, чтобы отправлять их спать в одиночку, еще когда они очень маленькие, и говорить им обо всем, что им следует делать, и бранить их, если не подчиняются. Впоследствии от этих принципов я с треском отрекся. Однако в то время я еще верил, и пару раз, содрогаясь от суровости, шлепал Карен по заду. Но шлепок был столь слабый и неуверенный, что заставлял ее смеяться. Она убегала и после издалека кричала мне с вызовом: “Ничего ты мне не сделал”. Сейчас Карен сорок лет и у нее дочь по имени Кайя, которую я тоже очень люблю.
Олдос Хаксли, муж Лауры, был внуком Томаса Хаксли, великого ученого, боровшегося за понимание и принятие теории эволюции Чарльза Дарвина, которому он также был большим другом. Когда он первый раз прочитал “Происхождение видов”, шедевр Дарвина, говорят, что в момент смятенного удивления воскликнул: “Какой я дурак, что не подумал об этом раньше!”. Его стычка с Уилберфорсом легендарна. Епископ начал его подкалывать, спрашивая, происходит он от обезьян по линии матери или отца. Его благородный ответ вошел в историю: “Предпочитаю происходить от обезьян, вместо того, чтобы быть человеком, который затемняет истину”. Покажется странным говорить это, но когда я был маленьким, об эволюции говорили еще немного и предмет был все еще противоречивым. Я считаю перспективный подход к эволюции рубежным камнем нашей истории, базовым элементом понимания нашего места во вселенной.
Олдос Хаксли был известен еще и потому, что оказался среди первых, кто экспериментировал с психоделиками вроде ЛСД и мескалина, описав затем свои впечатления в книге “The Doors of Perception” (Снова Блейк: "If the doors of perception were cleansed, every thing would appear to man as it is, Infinite. For man has closed himself up, till he sees all things thro' narrow chinks of his cavern" – “Если б расчищены были врата восприятия, всякое предстало бы человеку, как оно есть – бесконечным. / Ибо человек замуровал себя так, что видит все чрез узкие щели пещеры своей.”). По его мысли психоделики могут лежать в основе серьезной, углубленной работы по самоисследованию – и сопровождения в этом “визионерском опыте”, в котором достигался бы самый настоящий гнозис. Вспомним, что слово "visionary" в английском не имеет негативной коннотации, какое имеет “visionario” в итальянском, [с его значениями не только провидца и мистика, но фантазера, мечтателя или даже человека, страдающего галлюцинациями – примеч. переводчика.] Оно означает видеть нечто, чего другие не видят, потому что обусловлены, или невнимательны, или ограниченны. Следовательно, здесь говорится о возможности преобразовать наше общество, помогая людям открыть разум и показывая им поразительную красоту вселенной, а также их внутреннего микрокосма.
Я тоже принял ЛСД, под наблюдением Лауры. Это был "Sandoz LSD": тогда на этом большом фармацевтическом предприятии в Базеле еще изготовлялось это вещество, следовательно, чистота гарантировалась. Психоделики не следует принимать наобум, а только с поддержкой человека, который знает, что делать, и с намерением исследовать себя и мир. Меня поражало, как просто под воздействием ЛСД для меня смотреть внутрь людей, понимать их скрытые уязвимости, их гнев, их тайные надежды, их смущение, красоту их души; с прозрачностью, которая может быть сколь пугающей, столь и возвышенной. Поражали чудеса природы: например, видеть, как бабочка медленно движется в воздухе, как если бы это была суть всех бабочек, или же лист, который дышит, или же цветок, как если бы его подарил бог, который нас очень любит. Также меня потрясало слушание музыки, прежде всего Баха, которая приобретала удивительной глубины смыслы и преображалась в чудесную оправу для образов, сцепленных один с другим, а я был частью этих изображений. Глядя на себя в зеркало, я видел как становился, женщиной, стариком, злобным и больным нищим, очень красивым мужчиной большой яркости и духовности, а потом сразу волосатым и обезьяноподобным гоминидом, тибетским монахом или греческим пастухом, или юным китайцем, я видел себя во все возрасты жизни – почти что в образах предыдущих воплощений. В какой-то момент я достиг того, что мне казалось высшей реализацией, сатори, как это называют в дзэн-буддизме: опыта coincidentia oppositorum [лат. совпадение противоположностей], единения всех вещей: меня самого со всей вселенной в Вечном Сейчас. Или мне по крайней мере так казалось.
Способен ли ЛСД предложить высший духовный опыт или же это лишь далекая имитация – до сих пор предмет споров. В те времена Роберто Ассаджоли, основатель психосинтеза, о котором речь пойдет ниже, говорил, что ЛСД – это как взять вертолет, чтобы достичь вершины горы. Потом тебе нужно учиться добираться туда самому. Но для меня это определенно было весьма значимым опытом, который заставил меня осознать широкий, возвышенный и чудесный мир, существование которого прежде я игнорировал. Касательно ЛСД, однако, я не высказываюсь: он не необходим и не достаточен для личного и духовного роста, я его не советую, но и не отговариваю, хотя мне кажется безумием принимать его просто так, как выпить пива. Он может быть очень полезным для одних, но опасным для других, пусть и меньше, чем другие вещества в свободном обращении, вроде алкоголя.
В Америке у меня была возможность провести время в Институте Эсален, первом месте, задуманном для посвящения исследованию человеческих возможностей. Там я участвовал в семинаре Фрица Перлза: основатель гештальт-терапии, мужчина в возрасте, прогуливался, держа во рту сигарету типа Gauloise, седая неопрятная борода, и комбинезон парашютиста. Перлз не проводил индивидуальных сессий, разве что перед неким количеством людей, как на театральном спектакле. Кто хотел работать, поднимался на сцену, и Фриц предлагал ему использовать технику стульев: ты садишься на один стул, представляешь, что на пустом стуле перед тобой сидит, например, твоя мама, и разговариваешь с ней, произнося все то, что чувствуешь по отношению к ней в тот момент, гнев/ностальгию/любовь/чувство вины, потом переходишь на другой стул, становишься своей мамой и отвечаешь. Таким образом проживаешь от первого лица и, следовательно, встраиваешь в себя новое: то, что прежде проецировал на свою маму. И в итоге становишься более цельным. Это если обрисовать вкратце; но главным было то, что у Фрица была чудесная способность видеть – и затрагивать – твой оголенный нерв и тем самым деструктурировать твою психическую броню. Участники друг за другом следовали на сцену, кричали, плакали, впадали в отчаяние, дрожали, выходили из себя, в считанные мгновения обретали молниеносные прозрения о своем бытии. На том семинаре я остался в полном ужасе: я, юный философ, выросший в академической среде, как мог я выразить все мои самые глубокие эмоции в подобного рода терапии-спектакле? То, что тарелка спагетти в тот день помешала мне подняться на сцену и работать с Фрицем – одно из величайших сожалений моей жизни. Тем не менее я это делал на других семинарах, с другими гештальтистами. От Фрица я научился важности сырых эмоций, смотреть на происходящее здесь и сейчас, избегать ловушки интеллектуальных объяснений, а также организменному видению человеческого существа, осознанию, что “тело никогда не лжет”, важности обнажаться перед другим человеком и так быть подлинными.
В Америке я несколько раз встречался с Рам Дассом: он был преподавателем психологии в Гарварде, но затем его уволили, потому что он предлагал ЛСД как метод освобождения ума. Однако, впоследствии он оставил это решение и стал следовать восточным философиям. Из путешествия в Индию после глубокого внутреннего опыта он вернулся духовно возрожденным. У него было много последователей, он говорил на современном языке и обладал прекрасным чувством юмора. Одна из его книг называлась “Grist for the Mill” [”Зерно на мельницу”]: весь жизненный опыт, даже самый суровый и трудный – для нас это возможность научиться и следовать нашим путем духовного освобождения. Он подсветил важность служения, заботы о других: порой следование духовному пути медитации и внутреннего мира – это разновидность замаскированного снисходительного эгоизма. От него я также научился читать и перечитывать великую классику духовной литературы, с которой уже был знаком, но которая всегда подлежит углубленному изучению, вроде “Бхагавад-Гиты”, “Алмазной сутры”, “Дао де цзин”. Теперь эти работы все больше становились светом на моем пути. Присутствие Рам Дасса прекрасно, он излучает большую теплоту и ум. По этому поводу у меня есть забавное воспоминание. Я пришел на публичную встречу с Рам Дассом. Мы говорили весь вечер и вместе с другими пели обрядовые молитвы йогической традиции. К финалу он был буквально полон света. Был виден свет, излучаемый им, а также другими, кто его сопровождал. В конце концов он должен был возвращаться домой; а в те годы, когда он приезжал в Лос-Анджелес, то часто гостил именно у Лауры, поэтому мы поехали вместе. Когда мы прибыли в дом Лауры, было время ложиться спать. В этот момент Рам Дасс подошел к мне, он хотел что-то сказать. Я посмотрел ему в глаза: он очевидно был в очень прекрасном и высоком состоянии сознания, разновидности блаженства. Итак, он подошел ко мне и спросил: “Есть пара таблеток аспирина?” Эта просьба произвела на меня большое впечатление. Как же так, я считал, что состояние расширения сознания было разновидностью гарантии здоровья, благополучия, целостности. На деле же нет, и на тех уровнях человек был всегда подвержен жизненным несовершенствам и неприятностям, которые суть участь всех людей.
Годы спустя Рам Дасс принял мое приглашение приехать во Флоренцию, где он провел лекцию в трапезной Всех Святых (Cenacolo di Ognissanti), той самой, с фреской Гирландайо. На следующий день мы отправились во Фьезоле, и я до сих пор помню его радость от посещения монастыря Святого Франциска и келий монахов – он ощущал себя в своей стихии. Для множества людей духовность – это самое жесткое, давящее, скучное и неестественное, что может быть, возможно, потому,что нам это внушили. У Рам Дасса есть дар делать ее невыносимо захватывающей, вроде путешествия в чудесную страну, но еще и как нечто самое естественное и наше, какое только может быть в мире.
Я говорил об Олдосе Хаксли. Я встретился с ним в Нью Йорке, когда мне было девять лет – в мою первую поездку в Штаты – а он еще не стал мужем Лауры. Впоследствии я встречался с ним еще и в Голливуде, и потом, когда он и Лаура приехали навестить нас в Италии. На мою сестру и меня, которые были еще маленькими, он производил сильное впечатление: очень высокий и добрый человек, со своеобразной, но элегантной походкой, с превосходным итальянским, пусть и окрашенным его итонским акцентом, и безграничной культурой. Годы спустя я прочитал, что однажды дети встретили его на улице в одной из его прогулок по холмам Голливуда, и спросили: "Sir, are you the man from outer space?" “Сэр, вы – пришелец?” Что меня поражало – это еще и его неиссякаемое удивление миром. Он любил говорить “Невероятно” и “поразительно” на каждом шагу, потому что все его изумляло. Часто для исследования вещей он использовал карманную лупу. Однажды, когда он сидел за столом с другими важными сотрапезниками, я (который был тогда девятилетним ребенком, и поел раньше, с другими детьми), нашел в саду Голливуда очень странное волосатое насекомое; я положил его в коробочку и принес показать Олдосу, к большому смущению других сотрапезников. Он достал из кармана свою лупу, рассмотрел насекомое, потом сказал: "Most extraordinary!" (“Очень необычайно!”) Я помню, как в Турине у него брали интервью, и он сказал, что единственный способ спастись для нас, людей, это взращивать любовь и внимательность. Мне тогда было четырнадцать и я не мог понять значимости этого утверждения, но оно произвело на меня впечатление и сопровождало меня всю жизнь: любовь в более широком смысле доброты, благожелательности и заботы о других; внимательность в смысле осознанности и способности жить в настоящем, как объяснено в буддизме и других духовных традициях.
Олдос интересовался всем, что могло развивать человеческие возможности (он был одним из первых, кто использовал этот термин, введенный психологом Гарднером Мерфи (Gardner Murphy)). На эту тему он написал “Остров” (“Island”, 1962) – роман об острове, где жители воплощают в жизнь идеи и методы, взятые из разных традиций и культур и приспособленные для того, чтобы сделать нас более осознанными и способными жить полной и счастливой жизнью. В дальнейшем бравшие у него интервью журналисты спросили его, какой метод, по его мнению, наиболее эффективен для развития человеческих возможностей. Он ответил: “Неловко это говорить, но после всех моих исследований и размышлений лучший совет, какой я могу дать – просто быть чуть добрее”. Слова, которые вдохновили меня много лет спустя написать книгу “La forza della gentilezza” (“Сила доброты”).
Олдос был для меня невероятно важен. Моей привилегией было готовить к печати издание его лекций в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре (UCSB) (выпущенные под названием “The Human Situation”), где он резюмировал свое видение мира. По мнению великого скрипача Иегуди Менухина, который был его другом, слушать его лекции было как слушать очень красивую музыку. С недавнего времени их можно слушать как подкаст на сайте UCLA Special Collections. Базовой книгой, помимо “Острова”, для меня была “Вечная философия”, в которой он пытается вычленить общее ядро всех духовных традиций. Он ясно видел все риски и пороки институционализированной религии ("Tantum religio potuit suadere malorum", столько зол могла внушить религия, по словам Лукреция); но что для него обладало ключевой важностью, так это изначальное вдохновение религии, то есть трансперсональный опыт единения со всем, озарение ("Tantum religio potuit suadere bonorum" – сколько блага могла принести религия). Он написал эту книгу во время второй мировой войны. В то темное и жестокое время, когда разворачивалась битва всех со всеми, Олдос попытался выделить самые глубокие учения, которые могут объединить человечество.
Другим англичанином, эмигрировавшим в Калифорнию, с которым мне довелось встречаться несколько раз, был Алан Уоттс, который написал книги о дзэн-буддизме, и был человеком великой культуры и блистательнейшим оратором, всегда готовым на провокации. Я помню лекцию, в которой он сказал, что духовный учитель подобен тому, что крадет у тебя золотые часы, а после перепродает их тебе задорого – однако если бы он их у тебя не украл, ты бы никогда по-настоящему не осознал, что у тебя есть эти часы! В другой раз он перечислил то, что, по его мнению, было фундаментальными жизненными вопросами: кто мы, откуда мы пришли и кто занимается мусором ("who is going to clean up the mess") – идея, которую не стоит выбрасывать. Однажды он и Олдос Хаксли встретились в ресторане в Сан-Франциско. У Олдоса было то, что он сам иронично называл “энциклопедическое незнание”: он знал все обо всем, шла ли речь о “Польском дворянине” Рембрандта, вариациях Брамса на тему Гайдна, Сиенском Палио, множественной этимологии слова "pontifex" или любом другом предмете – он мог рассуждать как эксперт. Это было впечатляюще. Алан Уоттс не отставал. Они начали болтать, распространяясь на различные темы. В какой-то момент они осознали, что целый ресторан повергло в тишину. Все слушали, зачарованные их беседой.
Теперь переходим к определяющей встрече. Учиться у Роберто Ассаджоли, основателя психосинтеза, стало для меня рубежным камнем, [...]. Он принимал личное участие в двух больших революциях в психологии: психоанализа (Фрейд считал его своим представителем в Италии) и гуманистической и трансперсональной психологии 60-х и 70-х годов. Ассаджоли дал мне базовую структуру, чтобы кадрировать то, что я уже выучил и учил бы в дальнейшем, и это стало главным источником вдохновения и руководства в моей жизни. Когда я с ним встретился, он был старым – настоящий старый мудрец. С ним и с другими его сотрудниками мы вместе медитировали в полдень и вечером. Темой часто была бесконечность и вечность. В конце мы вместе произносили большое буддийское благословение: любовь всем существам, сострадание всем существам, радость всем существам, спокойствие всем существам. Однажды во время нашей с ним медитации я открыл глаза и посмотрел на него. К этому моменту мы дошли до «радость всем существам»: тут нужно визуализировать, что излучаешь радость ко всем живым существам. Я увидел, что Ассаджоли был сияющим, в явно экстатическом состоянии. Тем не менее он почувствовал, что я на него смотрю, и открыл глаза. Так, глядя друг другу в глаза, мы встретились в радости: это был прекраснейший момент. С того времени часто бывало, что, подойдя к излучению радости, мы открывали глаза и встречались на той длине волны. Ассаджоли добыл небесный глобус со всеми звездами, который светился изнутри – разновидность космической карты; он держал его на письменном столе и при включении тот разливал в комнате приятный голубой свет. Идея состояла в том, чтобы видеть события жизни, все наши неприятности/передряги/проблемы/ссоры – с перспективы вечности. Это позволяет не принимать их – и себя – чересчур всерьез. И когда кто-то женился, Ассаджоли непременно дарил ему точно такой агрегат.
Я считаю, что познакомился за свою жизнь с тремя людьми, обладающими талантом к психотерапии – потому что это, несомненно, талант, вроде музыкального или математического: с Фрицем Перлзом, о котором я говорил раньше, Вирджинией Сатир, пионером семейной терапии, и Ассаджоли. Но все трое исцеляли – или помогали видеть собственные невротические привычки и освобождаться от них – совершенно по-разному. У Фрица была чудесная способность видеть слабое место в твоей невротической архитектуре, одним простым движением убирать его точку опоры и за несколько секунд разобрать структуру, которая формировалась на протяжении многих лет. Ты видел людей, которые менялись на глазах. Невероятно.
Вирджиния Сатир предлагала тебе заняться разновидностью психодрамы, в которой тебе следовало изображать – явно и символически – взаимодействия в твоей семье; и когда ты это делал, зажигалась некая лампочка и ты понимал все. Но эту разновидность вмешательства нужно уметь делать: если она производится правильным образом, она освобождающая, в противном случае вы умираете от скуки, и все. Меня самого Вирджиния Сатир использовала для демонстрации: я не работал со своей проблемой, но на одном конгрессе рассказывалось, как переизбыток любви может подавлять детей. Я должен был изображать ребенка. Четыре человека были взрослыми, которые тревожно любили ребенка и с энтузиазмом его кормили. У одного был громадный черпак – но это в пропорции он был таким, что для маленького ребенка это был черпак, а для нас он был нормальной столовой ложкой. Они начали давать мне полные ложки виртуальной еды, с энтузиазмом уговаривая меня кушать, кушать, чтобы вырасти большим, как часто делают с детьми, вместо того, чтобы позволить им есть как они ощущают. Спустя несколько секунд я почувствовал – в качестве ребенка – некое состояние паники, смущения, насыщения; и лично понял, как не нужно кормить детей. А также понял, что после всего, что со мной произошло на сцене, эхом мягко отозвалось и то, что случалось со мной, когда я был маленьким. А, чуть не забыл. Это происходило перед двумя тысячами человек. Вот как проводила терапию Вирджиния Сатир.
У Ассаджоли был еще один иной способ. Сам он излучал большое человеческое тепло, радость, что уже только будучи рядом с ним, человек и так ощущал себя хорошо. Если находишься в такого рода атмосфере, ты внезапно замечаешь, что твоих проблем больше нет, или они просто не такие ужасные, как тебе казалось; ты чувствуешь, что тебя не судят, что ты хорош таким, каков есть. Что лишь по факту существования тебе хорошо и ты доволен. Содержание того, что говорилось, имело значение, но куда меньше, чем мы думаем. Что было важно по-настоящему, так то связь между двумя людьми, и в этой связи тебя видели не как ты видел самого себя, а как душу, со всей ее витальностью и радостью, на которую ты по сути способен, и всеми талантами, которые у тебя есть, и тем, что ты можешь делать в своей жизни – и все это в контексте живого космоса. Так работал Ассаджоли.
В какой-то момент за границей Ассаджоли достиг определенной степени известности, большей, чем в Италии, и разные люди хотели с ним познакомиться. Приезжал даже Лама Говинда, когда Ассаджоли проводил несколько дней в Кастильончелло (Castiglioncello). Лама Говинда написал книги о тибетском буддизме и предоставил в распоряжение западной публики забытые знания того мира. Ассаджоли и Лама Говинда оба были хрупкими и миниатюрными стариками с белыми бородами и обликом мудрецов. Для Ламы Говинды Тоскана была точкой в долгом путешествии. Только чтобы прибыть в Италию из северной Индии, где он жил, он потратил пять месяцев, потому что, по его мнению, путешествие по воздуху, сокращая расстояния, порождает обманчивые ощущения. Он прибыл со своей женой, очень приятной индианкой. Я их повозил, чтобы немного показать Тоскану. В те времена на машине я перемещался довольно быстро (сейчас я улитка). В какой-то момент я посмотрел в зеркало и увидел Ламу очень напуганным, так что сразу замедлился. Я был поражен, что и Лама может испугаться.
Встреча с Ассаджоли была театральной. Лама Говинда медленно поднимался по большой лестнице с друзьями, Ассаджоли ждал его наверху, потом начал спускаться, идя ему навстречу. Еще раньше он спросил меня: “Как думаешь, я должен приветствовать его на восточный манер, сложенными руками, или на западный, протянув руку?” Закономерный вопрос, учитывая, что Лама Говинда в действительности был немцем, переселившимся на Восток. Я сказал ему приветствовать сложенными руками. Встретившись, Ассаджоли приветствовал его на восточный манер, но Лама Говинда протянул руку. Тогда Ассаджоли начал протягивать руку, но Лама Говинда одновременно решил приветствовать его сложенными руками. Это казалось странными ритуалом. В общем, East meets West, Восток встречает Запад. Но они казались почти что двумя пожилыми близнецами, которые встретились спустя долгое время. Началась беседа и Лама Говинда заметил, что концепция воли в психосинтезе близка к буддийской концепции вирьи, внутренней силы. В какой-то момент они попросили, чтобы их оставили вдвоем. Кто-то тайно оставил кассетный диктофон, чтобы записать беседу. Спустя некоторое время они вышли сияющие и еще больше похожие друг на друга. Небольшая деталь: оба были довольно-таки глухими, прежде всего Ассаджоли. Их беседа, которая была записана, в итоге оказалась крайне нескладной. Но в этом диалоге между глухими эти двое встретились на ином уровне, непередаваемом, сияющем и без времени, где слова и концепции ума больше не значимы. И, очевидно, они прекрасно провели время.
Среди людей, что прибывали посетить Ассаджоли в тот период, была также Бетти Фридан (Betty Friedan), американская феминистка, автор “Загадок женственности” (The Feminine Mystique, 1963). Встречи работали так: была группа людей, кто встречался с Ассаджоли утром. После обеда я с ними должен был проделывать упражнения по психосинтезу. Я не помню, какое упражнение предложил в тот день, но я до сих пор не забыл, что это было для Бетти Фридан. Она сказала, что визуализировала чудесную радугу: радугу, которая объединяла всех мужчин и всех женщин. Описывая ее, она сияла: для нее было настоящим открытием. В тот период жестокого противостояния между полами такая идея была очень значима. Бетти Фридан начала любопытствовать относительно психосинтеза. Ассаджоли попросил свою бессменную секретаршу, Иду Паломби (Ida Palombi), дать ей несколько своих работ. Тогда я подошел к Иде и сказал ей, что прошу дать любую работу, но не “Психологию женщины и ее психосинтез” (La psicologia della donna e la sua psicosintesi). Это давняя и устаревшая работа Ассаджоли. Среди прочего в ней он ляпнул неудачную фразу: “Женщина – королева дома”. То, что бросит вас в дрожь, но это было написано в пятидесятых. Когда Ида дала работы Бетти Фридан, что было на вершине стопки? Вы угадали, “Психология женщины и ее психосинтез”. И с того дня Бетти Фридан сгинула насовсем.
Это обидно, потому что к концу своей жизни Ассаджоли изложил несколько инновационных концепций именно по этой теме. По его мнению каждый из нас до того, как быть мужчиной или женщиной, является Высшим Я. Короче говоря, есть наша часть, которая не сформирована мужской или женской сущностью. Высшее Я и есть та часть, которая существует без времени, за пределами эмоциональных колебаний, свободна от убеждений, избавлена от ролей. И не определяется полом. Она – то, что дзэн-буддизм называет “наш ум до рождения”.
Формирующей для меня была также встреча с Моше Фельденкрайзом (Moshe Feldenkrais), с которым я делал пятидневный интенсив в Лос-Анджелесе. Его телесный метод гениален: в точности как ум буксует в жестких и однообразных способах мыслить, наше тело блокируется в фиксированных привычках осанки, уменьшая тем самым множество своих возможностей. С помощью специальных упражнений можно научиться воспринимать и двигать тело по-новому, расширяя свою гамму движений, увеличивая таким образом его возможности и порождая благополучие. Однако Фельденкрайз был суровым учителем. Если он видел, что ученик выполняет упражнение неправильным образом, он ему выговаривал, а потом просил повторить свою ошибку, прося других смотреть, что получается: идите посмотреть, как можно сделать такую ошибку? Это было немного забавно, но еще и конфузно для очередной жертвы. В какой-то момент он увидел женщину, которая выдыхала через рот, держа, однако, губы почти сомкнутыми и форсируя дыхание, со звуком, близким к пуканию. Он это заметил: но как ты можешь такое делать? Заставлять две части тела бороться друг с другом? Губы, препятствовавшие выходу дыхания, являли собой противоречие. Тем не менее в конце занятий все ощущали себя легкими и ловкими, и обнаруживали, что жизнь в теле может быть не приговором, а удовольствием.
В Калифорнии я также встретился с Сюнрю Судзуки (Shunrju Suzuki), монахом дзэн, который основал монастырь Тассахара. Заглавие его книги уже говорит многое: "Ум Дзэн, ум начинающего". Его урок – что для понимания чего-либо нужно всегда начинать с начала, быть начинающими: поскольку это значит обладать открытым умом. Если мы думаем как эксперт, что уже знаем все, тогда для нас нет надежды: мы уже забальзамированы. Для меня это особенно верно в моем ремесле – психотерапии, где вместо того, чтобы знать все и вписывать пациента в заранее поставленный диагноз, нужно каждый раз начинать сначала, потому что каждый из нас – это вселенная, неповторимая и несравнимая с другими. Когда я говорю своим ученикам, что в нашей работе мы все импровизаторы и должны двигаться наощупь, нет ничего, что бы раздражало их сильнее. Но как, после всего, что мы выучили, ты говоришь нам, что мы ничего не знаем? И все же это действительно так, и не моя вина, что мы так устроены.
Вернемся к Сузуки: я участвовал в его курсе медитации. В какой-то момент сессия закончилась. Я поднялся и вышел раньше всех. А это было непростительное нарушение этикета. Сперва должен был выйти Учитель, затем могли выходить ученики. Спустя несколько секунд я увидел, как передо мной проходит Сузуки, который бросил на меня лишь один мимолетный взгляд, но этот взгляд я не забуду никогда. Это был взгляд самурая, гневающегося на оскорбление, но в то же время это был веселый взгляд мудреца, который видел весь мир, взаимодействия между людьми, их игры и их ценности, их надежды и их неудачи как некую иллюзию. Будто он сказал мне, что правила следует уважать. Но давайте не будем принимать себя чересчур всерьез. Именно в тот момент я понял, что истинная характеристика мудреца – не изрекать торжественные и грандиозные поучения, а, напротив, всегда быть в контакте с тем особым чувством доброго юмора, который делает его способным смотреть на жизнь всех со спокойным отстранением и внутренней улыбкой того, кто свободен.
Здесь я должен сказать о своей жене Вивьен, которая, прочитав первую версию моей работы, сказала: “Так, как ты написал, меня не убеждает. Ты хочешь написать, как каждый из нас входит во всех прочих и составляет часть их существа, – и не пишешь про свою семью, про меня, про своих друзей, про Роберто и Неду.” “Но тогда это стало бы нескончаемым списком, мне нужно было бы рассказать о слишком большом количестве людей!” А она: “Так слишком академично”. А я: ”Но то, что ты говоришь, неудобно, и еще слишком интимно. Я несколько сдержан в разговорах о таких личных вещах”. Но у Вивьен есть дар quiet insistence, как это она называет, спокойной настойчивости. Если она не убеждена, вы ее не сдвинете: “Удобно или нет, я это вижу так”.
Вивьен создана такой. Она бросает монеты в паркомат даже когда известно, что никто не контролирует. Если обнаруживает, что кофточка сделана на предприятии, которое не этично, сразу по возможности ее возвращает, и если ты что-то цитируешь или рассказываешь эпизод, который передан неточно, она дает тебе это знать, потому что промолчать для нее было бы оскорблением честности. Вивьен не выносит сплетен, злорадства, шуток низкого пошиба и преувеличений. Для нее всегда в приоритете то, что истинно и правильно, даже когда было бы проще махнуть рукой или притвориться, что ничего не произошло. И не только. Ей недостаточно восстановить правду. Она также хочет отчистить отношения от всякого мельчайшего загрязнения. Если торговец плохо с ней обходится или обманывает ее, на следующий день она возвращается с чеком: не чтобы протестовать, а чтобы подружиться.
В моем случае в игру вступает и другой фактор. То, как Вивьен критиковала мою работу напомнило мне время, когда несколько лет назад я писал книгу “Сила доброты”. Прочитав первую редакцию, Вивьен сказала мне: “Так не пойдет. Слишком холодно. Ты недостаточно раскрываешься. Это безличный трактат о доброте, а не твоя книга.” Так я переписал книгу, а те слова перевернули мою манеру писать. Я думал выкрутиться, набросав пару слов о своих идеях, но недоставало теплоты, присутствия. Это было не просто хорошим вмешательством редактора. Это помогло мне стать собой. Так вот, в работе, которую вы читаете, я делал того же рода ошибку. Ввести себя в контакт со всеми своими чувствами и разделить их с другими людьми на письме и в любой другой части моего существования – это не пустяк. Это любезный проводник по поиску моего сердца.
В начале нашей совместной жизни я сфотографировал Вивьен, когда она пила чай. Чашка стояла перед ней на белой поверхности. Мне нравилось это фото, потому что показывало ее вкус к совершенной простоте, которая в итоге является ее основной характеристикой: простота прозы, сведенной к сути, или медитации на дыхании, или простой сонаты Моцарта, которую она играла на фортепиано. Одна из вещей, которым я у нее научился – это именно простота вкусов и идей.
Когда я женился на Вивьен, я ощущал себя в Австралии: аромат эвкалиптов, красота океана; и еще вся вселенная ее друзей и венгерских родственников из Сиднея. Когда мы только поженились, мне казалось, что у нее мало что есть: она приехала лишь с чемоданчиком. “Не волнуйся”, сказала она мне, “скоро прибудут девятнадцать ящиков.” Более чем логично. Однако, когда прибыли ящики, я был немного в шоке. В тот момент я осознал, что женился и на этих девятнадцати ящиках, и они тоже отражаются в сферах Индры. Думаю, что с женой больше, чем с кем-то другим, ты замечаешь, как каждый из нас живет в ком-то еще, и тем самым несет в себе свой микрокосм из людей, вкусов, верований, чувств, воспоминаний, вещей, пейзажей. Кто-то даже открыл, что спустя много лет муж и жена начинают становиться похожими физически и их лица понемногу перенимают параметры друг друга. За то, что она проделала этот путь со мной, что была моим товарищем во многих событиях, что вместе мы породили сыновей, а также книги, поскольку она перевела мои, а я – ее, что она терпела меня со всей моей дурью, что шаг за шагом мы проходим одиссею, которой является каждый наш день, я испытываю к ней самое любимое среди всех чувство – благодарность. Это чувство, которое никогда меня не оставляет, оно – как прекрасное и защищенное место, куда я могу возвращаться, когда хочу, даже когда я в ярости: мне нужно просто немного больше времени.
Сразу разъясним: я продолжаю думать, что брак – это опасный спорт. Мне повезло, но не осмеливаюсь думать, как бы сложилось в противном случае. В общем, мой совет тому, кто хочет жениться: делайте это только если не можете воздержаться. Делайте это только если (используя юридическую формулировку) вы убеждены “вне всякого разумного сомнения”.
О наших сыновьях Эмилио и Джонатане я здесь не рассказываю, поскольку это такая невероятная революция, что если я начну о ней говорить, я не закончу и должен буду написать книгу; и я действительно написал ее: “I bambini ci insegnano” (“Дети нас учат”, 1997). Скажу только, что несколько раз они задавали мне задачу, потому что у обоих критерии оценки достаточно сложные, но и здесь у меня все как-то сложилось. Однажды я сказал Джонатану, когда он был маленьким: “Я нахожу, что как сын ты достаточно суров”. Ответ: “Однажды ты меня поблагодаришь”.
О друзьях всей жизни можно очень много говорить и в итоге упустить важное. Вместо этого я расскажу только о тех, кого знал на протяжении, возможно, наиболее определяющего периода, с 69 по 74 годы – времени моего обучения у Ассаджоли. Одной из тех, кто имел большое значение, была Диана Уитмор: второй человек после Ассаджоли, у которого я больше всего научился психосинтезу. Мы сделали сотни семинаров, и, вместе выстраивая их, говоря о разных идеях и техниках, и затем видя ее в работе, как она мгновенно интуитивно чувствовала человека и говорила ему именно то слово, которое заставляло его таять, я прошел самое настоящее второе обучение. Диана – особенный человек. Никогда не позволит тебе удобно устроиться в твоих схемах и привычках, и как только ты становишься чуть-чуть слишком напыщенным и слишком уверенным в себе, она над тобой подшучивает. У нее была кошмарная привычка. Порой, когда мы вместе вели семинар и я выступал с речью, быть может, чуть слишком торжественно, она начинала громко смеяться. Затем прекращала, но все видели, что она едва сдерживается и ждали нового взрыва. Это заставляло меня застывать в тотальном смущении. Я больше не знал, что говорить, поскольку что бы я ни сказал, возвышенность моих поучений уже отправилась к чертям. Диана рассказала, что однажды она визуализировала старого мудреца (упражнение в психосинтезе). Она пришла к нему, одетая в белое подобно весталке, но у старого мудреца была корзинка, полная клубники, которой он кидался в нее, марая ее святое платье. Порой у меня было впечатление, что Диана проделывала это со мной.
У Дианы родился сын, Джейсон, который, вместе с Карен и моими сыновьями, стал одним из важнейших детей в моей жизни. Я часто носил его на плечах, когда он был маленьким, и ему нравилось путать мои жидкие волосы. Однажды мы разговаривали о том, что дети нескольких месяцев от роду часто лысые, каким был и он тоже. Он замолчал. Я ощущал, что он усиленно думает. Спустя несколько минут спросил меня: "Are you a baby?" (“Ты ребенок?”) Великолепное умозаключение. И в тот момент я немного понял, как маленькие дети видят мир: как зачарованное место, которое надо исследовать. Часто мы играли в игру, которую называли little man. Этот человечек просто образовывался из двух моих пальцев, указательного и среднего, которые ходили, прыгали, говорили , злились, в общем, они были целиком и полностью человечком. Так продолжалось какое-то время, но однажды ночью Джейсон разбудил мать и сказал ей, что произвел большое открытие: "The little man is just fingers!" “Человечек – это всего лишь пальцы” Душераздирающий пример, как дети спускаются их мира воображения и магии в мир реальности. Дети – необычайные существа. Я понимаю, что хотел сказать Доктор Сьюз, когда утверждал, что взрослые – это изношенные дети.
Среди моих самых значимых друзей Альберто (Альберти), Андреа (Боккони) и Массимо (Росселли), с которыми я разделил обучение психосинтезу и сотрудничество с Ассаджоли. Мы иногда встречались по вечерам, чтобы провести интервизию случаев. Альберто из тех людей, кто произносит вещи, которые тебе кажутся не имеющими большого смысла; но затем, годы спустя, они возвращаются на ум и ты осознаешь, что прав был он. С ним мы потом встретились и долго сотрудничали в Центре изучения психосинтеза “Р.Ассаджоли” (Centro Studi di Psicosintesi "R.Assagioli"), который основали вместе после того, как покинули Институт психосинтеза (Istituto di Psicosintesi) (в 2001 я вернулся к основам). Все это было большим опытом, как выстраивать проект, как его организовывать, как сотрудничать и представляться миру. Альберто утверждал, что нужно двигаться со скоростью самого медленного, я же – что нужно бежать в ритме самого скоростного (прав был Альберто). Его всегда раздражали всякого рода преувеличения, прежде всего духовная экзальтация. Для него истинный духовный опыт – умиротворенный, никак не экзальтированный. Чутьем психиатра он сразу же замечает декомпенсации и скрытые слабости. В качестве примера: в психосинтезе у нас было упражнение подъема, символизирующее подъем к более высокому уровню сознания. Что делает Альберто? Предлагает упражнение спуска: нужно вернуться на землю. Однажды мы должны были представлять публике наш новорожденный Центр. Я написал статью, озаглавленную “Психосинтез для роста” или что-то в этом роде. Альберто сказал: “Добавь в заголовок ‘и для гармонии’”. Он думал, что порой рост – это нечто вроде лягушки в басне Эзопа, которая так сильно растет и надувается, и так сильно заполняется собой, что в какой-то момент взрывается. Инфляция, безумие. “Но гармония уже включена в понятие роста” – “Нет, все равно вставь ее туда, на всякий случай”. Вставили и гармонию.
С Андреа я встретился на военной службе, в команде по фехтованию. Он так заинтересовался психосинтезом, что отправился на встречу с Ассаджоли, а потом к нему учиться. В то время он только выпустился с юрфака и спросил Ассаджоли, стоит ли ему работать адвокатом. Тот ответил ему просто “нет”, и так и случилось. Самым счастливым я увидел его, вероятно, в тот день, когда он возвратился из Индии, куда отправился впервые. Для него это было путешествие на восток, такое, каким его понимает Герман Гессе (Hermann Hesse), то есть путешествие в дух; но в то же время погружение в индийский мир, с которым он всегда ощущал нерасторжимое сродство. В другом месте (в предисловии к его книге) я написал о менталитете фехтовальщика (для него – центральный элемент, для меня – менее важный фактор). Здесь я хочу добавить ключевой момент. Фехтовальщик должен жить в настоящем и уметь ухватить решающий момент. Если он атакует на миллисекунду раньше или позже, он проигрывает. Если улавливает момент, есть успех. Это kairos, верный момент. В Древней Греции его рисовали как юношу, стоящего только одной ногой на сфере, у него лишь один вихор из волос спереди, а сзади он лысый: это означает, что если ты его не ухватишь сразу, ты не сможешь его взять потом, мгновение спустя, когда он уже сбежал. Я думаю, это ключевой урок в искусстве фехтования, который распространяется и на всю жизнь. У Андреа есть всегда что-то интересненькое, чтобы рассказать или показать мне. Беда тому, что тронет Лукку, его город. Однажды он показал мне башню Гуиниджи (torre di Guinigi), как если бы она была его, с такой гордостью: это поразительная башня, потому что на самой вершине башни находится большое дерево. Прекраснейшая.
Массимо Росселли – возможно, тот, кто о взаимодействии между телом, эмоциями и душой знает больше всех. Даже если в формальном виде я это слышал много раз, то, чему я научился у него, пришло ко мне скорее неуловимым образом, из брошенной где-то пары слов, из взгляда, из тона голоса. Для него духовное Я – это Я, живущее не в абстрактном свете и вне всяких измерений, а воплощено в электрохимических процессах мозга, в пищеварении и мышцах, в дыхании и сексе, и в каждом стуке сердца. Каким образом радость, или гнев, или тревога становятся физическим процессами? Каким образом самые высокие духовные прозрения являются частью наших клеток? И каким образом весь космос отражается в нашем организме? От Массимо я также научился уважению к институциональной точности, дотошному следованию нормам. Конечно, важно и оно, поскольку мы в одной игре и нужно соблюдать правила. Однако потом Массимо внезапно делает, что взбредет в голову, вроде случая, когда полиция остановила его во время езды по встречке по El Camino Real, главной трассе Северной Калифорнии. Его привели к судье и не хотели позволять ему возвращаться в Италию. Как он примиряет в самом себе уличного мальчишку-бунтовщика и академическую личность, я никогда не понимал. Но ему удается.
В число своих первых коллег хотел бы также включить Сашу (Sascha), человека, который больше всех выражает совершенное равновесие между самыми нежными и благородными качествами – и самыми сильными и решительными. В целом Саша одевается с большой изысканностью и шиком, и обставляет свой дом так же хорошо, как одевается. Окружает себя сердцами – в виде шоколадок, подушек, картин, ковров, шкатулок, хрусталя, фоторамок, открыток: все в форме сердца, потому что для нее сердце – это ключ ко всему. Однако если ты говоришь ей о чем-то техническом вроде фотографии или компьютера, ты обнаруживаешь, что она знает об этом достаточно, и что непринужденно ориентируется в холодной и безличной среде техники тоже. Самое хорошее воспоминание, которое у меня о ней сохранилось – это когда я лучше всего понял, что по сути значит помогать. Я организовывал международный конгресс, в котором, хоть и с помощью отличных сотрудников, пытался делать почти все в одиночку из-за простого факта: я не способен делегировать. Народ там собрался из двадцати четырех стран мира, а я в то же время, чтобы жизнь медом не казалась, еще и недавно женился. Я был очумевший. Много жаждущих подходили ко мне спросить: есть что-то, то я могу сделать? Как я могу помочь тебе? Но я не знал, что отвечать, эти вопросы меня утомляли и заставляли терять время. Саша же ничего не спрашивала. Она делала. Осматривалась вокруг и где видела то, что может быть сделано – делала это. Приклеить этикетки – сделано. Разложить брошюрки на столе – сделано. Написать имена докладчиков – сделано. Вот совершенная помощь: наблюдать, интуитивно чувствовать, где есть потребность, делать то, что следует сделать; преимущественно молча.
Среди людей, которые каким-то образом составляют часть моей истории, я хочу еще упомянуть Далай Ламу. Я никогда не встречался с ним лично, если не считать, что видел его на паре конгрессов. Но я ему очень благодарен и считаю его примером. Много лет назад, когда я закончил писать книгу “Сила доброты” (La forza della gentilezza, 2004), то спросил, не согласится ли он написать предисловие. Его секретарь ответил сразу же, попросив меня прислать текст. Его одобрила некая комиссия и передала Далай Ламе. Тем временем я подготовил специальный адрес электронной почты именно чтобы получить предисловие. Каждый день заходил проверить. Каждый день надпись гласила: “Новых писем 0”. Но в один прекрасный день, прежде чем отвести детей в школу, я проверил почту. Я хорошо помню: это было очень красивое утро, снаружи виднелась тосканская долина, подернутая легкой дымкой, хотя был май. Экран гласил: “Новых писем 1”. Это было предисловие. Получить предисловие Далай Ламы к собственной книге – памятный опыт, прежде всего когда это предисловие состоит не из пары строк неопределенного одобрения, а это подробный и оригинальный текст. Так Далай Лама дал мне прекраснейший урок доброты и простоты. Он прочитал текст неизвестного ему человека, посвятил ему время, чтобы написать очень красивое предисловие. Отличный пример его девиза: “Моя религия – доброта” – выражение Далай Ламы, которое всегда меня поражало. Это одно из тех утверждений, к которым время от времени возвращаешься, прежде всего когда не знаешь, за что хвататься.
В моей жизни всегда была чрезвычайно важна музыка. Я верю в то, что говорит Бетховен: “Музыка – это откровение более высокое, чем любая мудрость и философия”. Музыка помогает нам узнавать реальность, которую в ином случае мы никогда бы не могли постичь. Также правда, что я всегда был одним из тех тошнотворных родителей, которые думают, что его дети обладают большим музыкальным талантом. Таким образом мне удалось вращаться в мире музыкантов. Эмилио, мой первый сын, долгое время учился скрипке, потом бросил ее, потому что его слишком поглощало изучение математики. Маленьким он обладал необычайной чувствительностью к качеству звука. Однажды он мне жаловался, что его скрипка производит звуки, которые для него неубедительны. Его учитель досконально изучил ее, все было хорошо; но Эмилио продолжает быть неубежденным; в итоге мы обнаруживаем, что мельчайшая крошка хлеба оказалась внутри скрипки и это меняло качество звука. В то время скрипка стала одним из домашних, членом семьи, и должна была соседствовать с бутербродами, а крошки в итоге оказывались внутри.
Еще один человек, с которым пересекался мой путь в эти последние годы, и от которого я очень многому научился – это Джованни Кармасси (Giovanni Carmassi), концертирующий пианист и преподаватель фортепиано. Я не музыкант, пусть классическая музыка всегда меня увлекала. Но дайте мне партитуру, и для меня это словно заполучить текст на китайском. Это правда, что маленьким я учился игре на фортепьяно, но исход оказался сомнительным. Мой сын Джонатан, напротив, выпускник Консерватории, где его обучил именно Кармасси, преподаватель, которого я считаю выдающимся; кроме того, он симпатичнейшая и оригинальная личность. В какой-то момент я предложил ему написать книгу-интервью, в которой я расспрашивал о его идеях, обучающих методах и его представлениях о музыке. Для меня это стало привилегией: я, не музыкант, был допущен в таинственный мир пианистов, в тайные комнаты, где подготавливаются пьесы. По мнению Кармасси, музыкальную пьесу нужно не только разучивать, но ее нужно внутренне воссоздать, в точности как актеры готовят “фантазм”, идею персонажа, которого хотят играть. Одна из вещей, которые, по-моему, маэстро Кармасси удаются лучше всего – это учить воспитанников, как извлекать немыслимое разнообразие звуков из фортепиано, даром что одна клавиша = один звук: фортепиано содержит в себе все звуки оркестра. Написание книги с маэстро помогло мне углубить мои отношения с музыкой так, как я никогда бы и не мечтал. Через концерты его и его учеников я открыл, что музыка – это зачарованный пейзаж, полный неиссякаемых сюрпризов и неизъяснимой магии.
Что касается музыки, была еще одна встреча, случившаяся у меня в прошлом; но встреча совсем другая, поскольку случилась прежде всего через посредника: великий скрипач Иегуди Менухин, который был другом Лауры, и она часто говорила о нем с любовью и восхищением. Она видела его как высочайший пример человечности, того, как искусство становится этической позицией и способностью быть универсальным. “Он работает скрипачом, но мог бы делать что угодно иное, и делать хорошо” – любила она говорить о нем. Я также встречался с ним лично несколько раз. Однажды вечером в Швейцарии я отправился с Лаурой на концерт, где один талантливый тринадцатилетний виолончелист играл концерт Тартини. Здесь я уступаю искушению рассказать эпизод, который не имеет ничего общего с моим образованием, но он забавный и любопытный, поэтому я все равно его расскажу. На концерте среди зрителей была также некая элегантная синьора; увидев ее, я подумал, что это лицо для меня не ново, и действительно, это была Маргарет Тэтчер, премьер-министр Соединенного Королевства, недавно подавшая в отставку. Тэтчер всегда поддерживала его деятельность по продвижению музыкальных талантов. На тот концерт она пришла одна, но в сопровождении охраны. И где села? По случайности прямо передо мной. В какой-то момент, во время адажио, плюх! у нее выскальзывает сумочка и падает мне на ногу. Я наклоняюсь поднять ее и передать ей, но сидящий рядом охранник, человек быстрый и деревянистый, оказывается быстрее меня, и бросает на меня злобный взгляд, как бы говоря: не лезь. Сумка сильно меня ударила, и если бы не моя нога, она стала бы шумным аккомпанементом к концерту Тартини: она была очень тяжелой. С того времени я порой задаюсь вопросом, а то было такого тяжелого в той сумке? Дамский пулемет? Бутылка виски? Агрегат для запуска ядерных ракет, как показывается в фильмах? В итоге это становится разновидностью проективного теста, попробуйте и вы тоже.
Наши встречи и наши воспоминания забавны. Порой это неважные детали, второстепенные события, возможно, эпизоды, неожиданные и иной раз несколько чудные, которые поражают нас сильнее и которые, возможно, открывают нам неожиданную сторону человека. И именно эта деталь, возможно, приводит нас к пониманию центрального аспекта нашего существования. На протяжении нескольких лет я руководил во Флоренции Учебным центром “Р.Ассаджоли”, который основал вместе с несколькими друзьями, и который проводил культурные и образовательные мероприятия. Таким образом, у меня была возможность приглашать во Флоренцию выдающихся людей, которые внесли значимый вклад в культуру. Среди них был Элемире Дзолла (Elémire Zolla). Он был интеллектуалом нестандартным и уникальным в итальянской интеллектуальной панораме. Прежде всего он интересовался древними научными традициями и обладал безграничной культурой. В мои университетские годы я был поражен его книгой “Eclissi dell’intellettuale” (“Закат интеллектуала”), а также его прекраснейшей антологией “I mistici” (“Мистики”), где были представлены великие мистики всех времен. У меня до сих пор есть этот большой том – более полутора тысяч тончайших страниц – который является великолепной данью уважения словам просвещенных людей всех времен. Я пригласил его во Флоренцию для прочтения лекции. Он прибыл и после лекции мы отправились на ужин с женой и другими людьми. Мне он казался несколько усталым, и лекция не была на ожидаемой высоте. В какой-то момент, не знаю как, появился кот. Дзолла преобразился: “Котик! Кис-кис!” – он был в восторге, кот зажег его душу, он сделался почти ребенком. Так странно, хотя такова наша природа, и у всех нас есть свои немыслимые и удивительные стороны. Как большой интеллектуал безграничной культуры, который внезапно восторгается котиком, случайно очутившимся там (так или иначе, он написал книгу именно о “детском изумлении”). И это тоже пример того, насколько пестрым и многообразным может быть человеческий дух.
Именно Дзолла подсказал мне письменно изложить мои воспоминания о случайных встречах и свидетельствовать эпоху, полную брожения умов. Однако, здесь на меня накатывают сомнения. Я упомянул некоторых знаменитостей. Мне бы не хотелось, чтобы это спутали с мерзкой практикой, которую в Америке назвали “dropping”: рассказывать о знаменитых людях, чтобы по-вампирски воспользоваться их славой. Но если я встречался с необычайными людьми, в том нет никаких моих заслуг. Я был удачлив, и все. Что мне нравится, так это говорить о том, чему я научился. Меня немного смешат политики, которые в некоторых телевизионных дебатах или публичных заявлениях, обращаясь к противнику с неким полным достоинства апломбом, говорят: “от Вас я не приму уроков о (правосудии, демократии, свободе и т.д.)”, как будто принять урок было бы позором, а не удачей. Много лет назад, когда вышла моя книга “Дети нас учат”, одна знаменитая психоаналитик написала на нее рецензию, раскритиковав ее. Среди прочего она говорила: нельзя ставить детей за кафедру. Но для меня научиться у кого-то не значит ставить его за кафедру. Это взятие внутрь меня того, что этот человек – единственный в мире – знает или имеет, или хотя бы в чем на свой манер он особенный и уникальный. Учиться у других – это способ участвовать в многообразии и богатстве мира.
В финале я хочу вспомнить Роберто и Неду, двух человек, которые мне очень дороги. За тринадцать лет, что мы провели в деревне, мы бы пропали, поскольку это была настоящая деревня, и нам, которые прибыли из города, теперь, когда мы были столь близки к природе, что нам почти казалось, что мы находимся среди волков. Роберто и Неда в деревне жили всегда, и оба были нашими проводниками. Без них мы бы потерялись. Оба из Казентино. Неда рассказывала нам, как, когда она была юной, в семье хлеб делали в большой печи по понедельникам и должны были растянуть его до воскресенья; другой еды было очень мало или не было вообще. Когда мы с ней познакомились, она готовила помаролу, тосканский томатный соус, лучшую из всех; из тех, что должны были бы продаваться в магазинах, и тогда она бы произвела фурор. Этим она была также обязана помидорам Роберто, выращенным в огороде, который казался кафедральным собором. Я спросил у Роберто, кто научил его создавать огород, столь прекрасный и высокоурожайный. “Меня научил мой отец”, сказал он, “А кто этому научил вашего отца?” “Его отец”. И так далее. Вероятно, можно было дойти до эпохи древних римлян. Роберто, настоящий тосканец, был точен в словах, куда сильнее меня, хотя у него было очень мало академических знаний. Вместо "sull'orlo del campo" (“на краю поля”) он говорил "in proda al balzo" (“на кромке склона”). Если я говорил "cadere" (“упасть”) вместо "ruzzolare" (“кувырнуться”), он поправлял меня. Если я говорил "polli" вместо "galline" (то и другое – “куры”, но первое более просторечное), он смотрел на меня странно. Если я говорил "porta" (“дверь”) вместо "uscio" (“входная дверь”), он не понимал, или притворялся, что не понимает.
Когда я говорю, что другие живут внутри нас, я имею в виду весь микрокосм, и следовательно, например, Роберто – это не только парень, которого я встретил, большое спасибо, здрасьте, до свидания, но внутри меня живет, как он заботился об оливах на фантастических холмах рядом с Реджелло (Reggello), где мы жили в те времена; как наблюдал, что помидоры в огороде становились огненно-красными на августовском солнце; как беспокоился, что те тучи не сулят ничего хорошего; как рыхлил землю, и вскапывал ее, и удобрял, и видел, как растут латук и фенхель; как жить таким образом, который еще является циклическим, когда в октябре собирают виноград, в ноябре оливы и в декабре заканчивают с огородом; и как готовить этот божественный эликсир, которым является в том краю масло, столь деревенское и изысканное одновременно. Весь этот микрокосм перенесся (я верю) внутрь меня и отражается в тысячах других микрокосмов, и мой микрокосм, не знаю точно в какой мере, перенесся в Роберто и там продолжает свою жизнь. Мы так погружены друг в друга, судьбы каждого, которые пересекаются с судьбами других, подобно деталям бесконечного гобелена, в котором мы упускаем большую часть рисунка, – и зачем нам соперничать, косо смотреть, воевать, распространять злобные сплетни, пытаться одержать верх друг над другом?
Низачем. Совсем низачем.