Размышления и яркий инсайт, описанные в этой статье, возникли как отклик на доклад Ксении Барке на конференции ЕАРПП "Лабиринты контрпереноса", которая состоялась 6-7 сентября 2025 года в г. Санкт-Петербург.
Современные французские аналитики Франсуаза Давуан и Жан-Макс Годийер исследовали проявление исторического коллективного опыта в индивидуальной истории. Авторы настаивают на том, что не имеет смысла разделять личное и социальное. Симптомы пациента одновременно интерпретируются как личный и исторический опыт.
Коллективный резонанс - особенное явление, которое необходимо учитывать при групповой работе, чтобы увидеть, как в группе оживают следы социальных катастроф и коллективных травм. Общее, схожее коллективно-историческое травматическое наследие становится частью терапевтического поля.
Сама Ксения Андреевна во время доклада поделилась, как она впервые смогла отличить явную разницу между контрпереносом1 и резонансом. Однажды, находясь в присутствии одной дамы, по случаю оказавшейся в одном пространстве, аналитик совершенно неожиданно испытала сильнейшую эмоциональную реакцию - чувства вины и стыда захлестнули её до состояния ужаса и оцепенения. Спустя время ей удалось отрефлексировать произошедшее. Оказалось, что историческая вина разыгралась жутким эхом внутри психики представительницы немецкой национальности в присутствии женщины еврейки.
То есть, возникшие чувства не связаны с переносом, поскольку для его формирования требуется время, и, следовательно, здесь речь не идёт о контрпереносе как таковом. Именно резонансный отклик возник на встречу двух наследниц исторического травматического прошлого, которое не имеет отношения непосредственно к личностям обеих женщин.
Марианна Хирш говорит о "постпамяти", которая формируется в психике человека в результате исторической, коллективной травмы как у самих свидетелей катастрофических и трагических событий, так и у их потомков. Она пишет:
"Однако, на мой взгляд, семья не единственное пространство для такого рода передачи опыта. Постпамять не столько основание для самоидентификации, сколько порождающая структура передачи памяти, включенная в многообразные формы опосредования. Даже в самых интимных своих моментах семейная жизнь оформлена образами коллективного восприятия, которые зависят от общего для многих архива историй и изображений, идеологий и убеждений, мифов, фантазий и проекций, от забывчивости, забвения или целенаправленного изглаживания воспоминаний."
Резонанс особенно ярко возникает в группе, которая выступает пространством "социальной связи", куда каждый приносит свои осколки коллективной травмы. Резонанс формирует сеть сигналов и "невидимую историю". Социальные страдания в межкультурном и межпоколенческом контекстах могут быть связаны с травматическими событиями в семьях, войной, миграцией и прочими коллективными травмами.
"В группе резонансные отклики усиливаются и распределяются: история одного участника может отозваться в памяти или чувствах другого. Группа становится живым полем, в котором возможна не только интерпретация, но и восстановление разрушенной социальной связи" К. А. Барке.
Группа превращается из клинического пространства в место встречи с историей: личной и коллективной.
В группе было около восьми человек, и большая часть участников уже имели психотерапевтический опыт. Только один был знаком с практической психологией понаслышке, и ему было сложнее всех справляться со своими переживаниями и высоким уровнем внутригрупповой агрессии в начале работы. На второй день интенсива он не пришёл, но сообщил в sms, что свалился с высокой температурой. Даже те, кто не вполне отдавали себе отчет по поводу соматических защитных реакций, здесь увидели вполне очевидную связь с тем, что происходило с ним на группе, и тем ознобом, который потряс его на телесном уровне.
Я написала участнику, что не только я, есть и другие участники в группе, которые точно его ждут, несмотря на агрессивные тенденции группы по отношению к нему. Я понимала, что именно это может вернуть его в группу, и прикидывала, кто из них точно был лоялен к нему. Даже если это один человек, это уже заявка на наличие смысла быть в группе. Конечно, я переживала, что если он вернётся, и никто не порадуется его возвращению, единственным участником, который его ждал, буду я. Но хоть что-то, решила я.
Весь второй день мы работали в присутствии пустого стула в нашей группе. Жизнь участников после обсуждения отсутствия заболевшего перешла в обычное русло, но к концу встречи соведущий не только во второй раз напомнил о пустом стуле, но и начал проводить голосование по поводу удаления стула из группы.
Внутри меня возникло негодование, но я позволила высказаться части группы по данному поводу, понимая, что авторитет мужской фигуры котерапевта на этапе склонности идеализации ведущего может склонить членов группы к согласию с его мнением. Тогда я задавала себе вопрос, почему у меня было такое яркое чувство, неужели конкуренция с соведущим? Нет, я не чувствовала, что это так, тогда что?
Справившись со своими чувствами, я взяла слово и говорила о том, что человек, который не заявил о выходе из группы, ещё "жив" для неё, и убирать стул из круга сродни тому, чтобы отключить пациента в реанимации от аппарата ИВЛ. Мысленно я понимала, что не готова такое допустить, поэтому директивно завершила свой спич тем, что стул будет стоять до утра, а там посмотрим. Кажется, что большинство участников выдохнули с облегчением. С одной стороны, им не нужно брать на себя ответственность за решение выхода из группы другого, а с другой, как знать, возможно, они могли фантазировать, как бы это могло происходить, если бы то же самое коснулось их.
Когда группа разошлась, и мы остались с котерапевтом вдвоём, у меня вдруг возникло ощущение сопричастности к его реакции, что-то в этом его акте голосования говорило мне о том, что не всё так просто, он не против меня, это нечто другое. Я ощутила тогда какую-то его потерянность.
Тогда я задала вопрос, не терял ли он кого-то из значимых людей.
Сложно забыть этот эпизод. Мы сидели в круге пустых стульев, мой котерапевт казалось, сдерживает что-то внутри, и вот после паузы он сказал, что в истории его семьи была непростая потеря - без вести пропавший родственник. О нём так ничего никому и не было известно, никто уже и не искал его следов, но, судя по эмоциональному отклику соведущего, эта коллективная - семейная травма продолжала оставаться непереваренной, и, надо полагать, всеми было принято молчаливое согласие с тем, чтобы просто не думать о ней.
Вот он - резонанс!
Здесь я остановлюсь, чтобы рассказать об участнике, который вернулся в группу, и каково было наше изумление, когда мы увидели его прорыв - казалось, он не просто не отсутствовал на группе, а и изначально был подготовленным клиентом. Можно только предположить, какой колоссальный труд души произошёл, когда он трясся от соматического озноба, сколько мыслей прокрутилось в его голове относительно себя и себя в отношениях с Другим, с другими! Возможно, и переработка осколков травмы котерапевта сыграла определённую роль.
Можете себе представить, какое облегчение и радость я испытала, когда одна из участниц сказала, что ждала его.
В итоге, он успешно построил отношения в группе, стал устойчивее, увереннее в себе, начал говорить то, что раньше не способен был облечь в слова.
А теперь не только о сложившихся паззлах о резонансе на группе, а и о моём личном инсайте. Моя эмоция негодования была неслучайна. На тот момент я только понимала, каким точным попаданием был мой вопрос котерапевту, и насколько он был целительным для нашей группы - никто не был "убит".
Но я никак не связывала свое чувство негодования с травмой котерапевта, я лишь предполагала, что злилась на него из-за того, что он может способствовать завершению работы в группе заболевшего участника.
Во время доклада Ксении Андреевны я вдруг сообразила, что в истории моей семьи тоже был без вести пропавший. Мой дед - отец моей матери, которая рассказывала мне, девочке-подростку, как она, будучи восьмилетней любящей дочерью в последний раз видела его в окошке, когда за ним пришли по доносу, мой дед пропал без вести. Бабушка не искала, мама только понимала, что они имеют отношение к поколению детей репрессированных, но тоже не знала точной участи своего отца. Только я, когда моя дочь стала подростком, подняла эту тему, и мы нашли в архивах место и дату расстрела деда.
Видимо, так и бывает, более поздние поколения, продолжая нести травму, способны лучше переработать её, когда вроде не болит, вроде не имеет отношения, но почему-то где-то глубоко щемит внутри при мысли о маме, а бабушке, о дедушке, которого я так и не узнала.
В нашей группе вышло так, что коллективная травма одна, похожая, а стратегии совладания разные. А, может, стратегия другая, потому что там ещё нет готовности открыть архив и узнать правду, а я уже знаю об этом всём и не могу промолчать и сделать вид, что ничего не было. Уже не развидеть.
Мы не знаем, каким образом именно этот участник оказался в водовороте резонансного отклика, что в его судьбе есть похожего. Смею предположить, что случайность минимальна.
Больше всего теперь меня занимает вопрос, каким образом могла раскрыться работа, если бы тот вопрос я задала котерапевту прямо на группе. По крайней мере, теперь я буду чувствительнее к различению резонанса и контрпереноса и, опираясь на контекст, смогу принять решение, насколько уместно поднимать такие вопросы внутри группы.
Говоря о разнице между резонансом и контрпереносом, можно привести еще один аргумент.
Травма не принадлежит вытесненному бессознательному невроза. Это означает, что ее нельзя просто вспомнить, потому что опыт был телесным, в нем тело зарегистрировало травму, но в тот момент она не могла быть помыслена. Пациент должен пережить травму, прежде чем ее можно будет вспомнить.
Иными словами, травма может быть репрезентирована только тогда, когда она вновь пережита, прожита на уровне тела.
Центральный аргумент касается вопроса о подходе, который не делает акцент на вытеснении, а скорее фокусируется на межпоколенческой передаче посредством воплощенной передачи (embodied transmission) невыговариваемого и замалчиваемого опыта. Давуан и Годийер утверждают, что пока то, чего боятся, не пережито в настоящем, оно может передаваться и дальше. Другими словами, страхи, тревоги могут передаваться из поколения в поколение различными способами, при этом следующее поколение не понимает тревоги, которую оно так сильно ощущало в теле и передавало в культуре. Это не вытесненное, хотя люди могут, как предполагает Винникотт, бояться будущего распада – чего-то, что может произойти в будущем и что они пытаются предотвратить, на самом же деле то, что они пытаются предотвратить, уже произошло, «но пациента не было там, чтобы оно могло произойти с ним» (Winnicott, 1974, p. 105). Валери Уолкердайн, Айна Олсволдб, Моника Рудбергc (1).
Думаю, понятие резонанса нуждается во внимательном рассмотрении. Несмотря на то, что в гештальт-подходе оно используется как внутренний отклик терапевта, но, на мой взгляд, слишком широко, и, по сути, включает описание контрпереносных реакций. Однако, если оставаться в рамках психоаналитического дискурса, мы имеем важное уточнение - понятие резонанса - как дополнительный инструмент для рефлексии коммуникативного поля "специалист-клиент".
- Валери Уолкердайн, Айна Олсволдб, Моника Рудбергc, "История входит в дверь": значение работ Ф. Давуан и Ж.-М. Годийера для исследования воплощенного опыта и межпоколенческой травмы. Пер. К. А. Барке. - Журнал клинического и прикладного психоанализа. Том IV. № 3 2023 г., с. 23-49.
- Марианна Хирш, Поколение постпамяти. Письмо и визуальная культура после Холокоста. — М.: Новое издательство, 2020.
- Травма:пункты: Сборник статей / Сост. С. Ушакин и Е. Трубина. — М.: Новое литературное обозрение, 2009. — 903 с., ил.
© Анжелика Стражкова, 2025. Все права защищены. Любые аналогии являются случайными. При использовании материала прямая ссылка обязательна.
Пользуясь случаем, приглашаю на Психодинамический интенсив "В фокусе - отношения!" 19-21 декабря, Санкт-Петербург.