Ординарный психоз— концепции, разработанной в лакановской школе для описания стабильных, не декомпенсированных психотических структур, которые могут внешне выглядеть как невроз или пограничное расстройство, но имеют психотическое ядро (форклюзию Имени-Отца) - отрицание символического закона.
Лакан говорит, что в психозе «исключен Другой». Но это не значит, что психотик ни с кем не взаимодействует. Это значит, что символический Другой, как регистр языка и смысла для него исчез.
У невротика Другой — это поле диалога, правил, условностей, доверия к языку. Даже если я лгу, я признаю, что истина может быть установлена в этом общем поле.
У психотика это поле разрушено. Причинно-следственные связи психотика не отсылают к общепринятым значениям, а напрямую атакуют его, являются орудиями пытки, голосами, приказами. Другой как гарант смысла — исключен. Бредовая речь не предназначена для коммуникации с другим субъектом.
При этом этом есть важное различение между такими пациентами - степень критичности к собственным бредовым построениям, именно этот фактор определяет нюансировку работы с таким пациентом»
Поскольку Большой Другой рухнул, психотик строит свою реальность на основе Воображаемого. Преследователь — это и есть новый, воображаемый Другой. Это не символический Другой, транслирующий правила (символическая функция), а всемогущая организация, сосед, инопланетяне, которые напрямую, в обход всяких законов и смыслов, воздействуют на него.
Преследователь лишен субъектности, он — функция, объект (a), наделенный абсолютной, но очень конкретной силой (подслушивать, смотреть, воровать мысли).
! И дальше самое интересное, есть роль преследователя на психической сцене и эта роль взыскует своего исполнителя. Таким исполнителем может стать рандомный человек — сутулый прохожий (подослан, чтобы субъект следил за осанкой), кассир в магазине коснувшийся собственных волос (это намек на неопрятность).
У ординарного психотика нет сцены фантазма, но совершенно точно есть скрипт бредовой сцены, которая разыгрывается каждый раз с новыми исполнителями. И с этой точки зрения нельзя не заметить параллели с базовым фантазмом невротика или перверта, при абсолютно разном значении этих структур, а следовательно разных подходов.
Возникает искушение развести базовый фантазм и бредовую конструкцию по разным структурам — психотический и невротической, но клиника выглядит сложнее. И в клинике можно наблюдать и базовый фантазм (фантазм кастрации, соблазнения, фантазм перверта ) и параллельно бредовую конструкцию (бред преследования, психотический страх взгляда). То есть, я хочу сказать, что границы проявлений плывут, смешиваясь и не смешиваясь, как воды двух океанов, образующих галоклин. Любимая некоторыми коллегами «презумпция психоза» упрощает клиническую картину, но вряд ли способствует продуктивной работе.
Страх взгляда — это классический пример объекта a (взгляда), который больше не встроен в символический порядок (например, «я стесняюсь, потому что это социальная норма»). В психозе взгляд вырывается наружу и становится конкретной, материальной силой: «камеры следят за мной в розетках».
«Бред всегда имеет отношение к другому» (Лакан): Да, но это воображаемый маленький другой (autre), а не символический Другой (Autre). Это не социальные нормы и правила, а конкретный преследователь, голос, взгляд. Бред — это попытка установить хоть какую-то связь, пусть и параноидальную, в мире, где символическая связь с Другим разорвана.
«В бредовой речи исключён Другой, в ней нет смысла»: Потому что она обращена не к субъекту, который может понять ее смысл. Ее цель — не коммуникация, а либо защита от этого вторжения, либо подтверждение своей параноидальной конструкции.
Таким образом, бред преследования — это прямое следствие исключения Другого. Это героическая попытка психики восстановить порядок и найти причину своего страха, когда основной символический каркас мира рухнул. Преследователь — это и есть новый, ужасный "бог", который замещает собой отсутствующего символического Другого.
Воображаемые объекты бреда — преследователь, взгляд, голос — становятся заместителями символического Другого. В них сосредоточена вся могущественная сила, ранее принадлежащая символическому порядку. Работа аналитика заключается в том, чтобы наблюдать эти объекты, не вступая с ними в конфликт, и постепенно интегрировать элементы символической структуры: создать пространство, где слова начинают приобретать смысл, а субъект способен выстраивать хотя бы частичную рефлексию.
Перенос в психозе проявляется особым образом: пациент проверяет аналитика через свои внутренние конструкции, исследует, способен ли он быть «другим», но безопасным объектом. Здесь любая попытка аналитика навязать интерпретацию может разрушить хрупкое равновесие психической организации.
Работа с таким пациентом
Цель работы в том, чтобы помочь субъекту выстроить опору, которая стабилизирует его существование в мире, где отсутствует символическая опора Большого Другого.
Отсюда: не интерпретировать скрытое содержание. Классические интерпретации (например, связывающие симптомы с бессознательными конфликтами или желаниями) бесполезны и опасны. Они предполагают существование разделяемого с аналитиком символического поля, которого у пациента нет. Такая интерпретация будет либо проигнорирована, либо воспринята как вторжение или подтверждение преследования (аналитик тоже против меня). Вместо этого аналитик работает как «секретарь пациента» (выражение Лакана). Он внимательно слушает и просто констатирует услышанное. Это помогает пациенту постепенно ознакомиться со своими феноменами, дать им имя, не навязывая чужеродного смысла.
Аналитик занимает скромную позицию того, кто не знает, но пытается вместе с пациентом понять его логику. Он задаёт уточняющие вопросы о деталях бредовой конструкции не для того, чтобы её оспорить, а чтобы лучше понять её внутреннюю архитектуру: "А как именно они подслушивают? Через какие устройства? А что происходит, если вы включите музыку?" Это совместное исследование помогает стабилизировать конструкцию, сделать её более обитаемой.
Мне помогало с ВФ психотическим субъектом вычленение структуры бредовой сцены. Главное не усердствовать. Для таких пациентов это большая и трудная работа. Нет бредовая конструкция не исчезает, но она становится «условно контролируемым» сценой, где пациент может на нее взглянуть с мета-позиции, оставаясь одновременно и внутри и снаружи.
Субъект с психотической организацией имеет свои особенности в отношениях с языком. У меня нет статистически значимой выборки. Могу лишь сказать, что бывает, что человек отлично имитирует юмор, умеет «строить» шутки, понимает их значение как социальной валюты, но при этом абсолютно глух к иронии или метафорам. Другой, может улавливать иронию, но с большим трудом понимает социальную функцию латентных сообщений — не ловит подтекстов или влияния контекста коммуникации.
Речь аналитика должна быть особенно осторожной. Метафоры, которые для невротика являются инструментом понимания, для психотика могут стать буквальными и пугающими командами.
Бредовая конструкция — это не проблема, которую нужно разрушить, а гениальное решение субъекта по выживанию. Это попытка создать частный, индивидуальный порядок там, где отсутствует общий символический порядок. Анализ не направлен на устранение бреда. Задача аналитика — укрепить стабильные аспекты этой конструкции, помочь ей стать более связной и функциональной. Например, если пациент верит, что его спасает от преследователей определённый ритуал, не нужно его разубеждать. Лучше спросить: «А как именно этот ритуал вас защищает? Что было, когда вы однажды его не выполнили?». Это помогает пациенту лучше "встроить" этот ритуал в свою жизнь, сделав его более надёжной опорой.
Интересное наблюдение по структуре бреда у ВФ пациентов — смысл бреда, это сундук, в котором заяц, в зайце утка, в утке яйцо, в яйце игла. На острие иглы? В паре случаев, где такая деконструкция удавалась обнаруживалось, что чем ближе к центру, тем проще, экзистенциальнее и привычнее смыслы. Все как у всех — любовь, смерть, одиночество, сундуки только разные. К чему приводит такая деконструкция бреда? Бред не исчезает, но человек становится более устойчивым, картина мира менее угрожающей, субъектность повышается.
Аналитик выступает предсказуемым собеседником, который не играет словами, а говорит просто и ясно. Перенос у психотика носит не символический, а воображаемый характер. Пациент склонен видеть в аналитике реального двойника, друга или врага. Аналитик рискует легко стать частью бредовой системы.
Избежать слияния в воображаемую диаду «преследователь-жертва» или «спаситель-спасаемый» удается вводя третье — принцип реальности, внешний контекст «как на это люди могут смотреть», «рассмотрим другие варианты».
Работа с ординарным психозом — это не герменевтика, а прагматика (искусство создания опор). Аналитик помогает пациенту не разобраться в причинах его страданий в прошлом, а построить опоры в настоящем.