Ненависть к мужчинам никогда не появляется вдруг, ни с того, ни с сего... Она часто перетекает из детства, из песочниц и школьных коридоров, из тишины в родительском доме, где отец был слишком грозным, слишком далеким или даже, как бы ни звучало удивительно, слишком хорошим (настолько, что никто другой и в подмётки не годится). Ненависть собирается из мелочей, которые, может быть, никто не считал важными, но именно они рвали по ниточке тонкую ткань доверия. И в какой-то момент уже взрослая женщина поняла: её взгляд на мужчин больше не светится чем-то тёплым. Он застыл... И это совсем не осознанный выбор, а последствие слишком долгого непростого пути.
Она не рождается с этим чувством, ведь ненависть к противоположному полу — не то, что даётся от природы, не генетическая метка на невидимой карте души, а сложная, медленная конструкция, которую возводят долгие годы, будто строят неприступную крепость из обид, где каждый кирпичик — иногда совсем крошечное событие. Оно может показаться и пустяком, но складываясь один за одним, крирпичики образуют стены такой толщины и высоты, что за ними порой уже не разглядеть мира.
Первый кирпичик — мальчик в песочнице, отбирающий совочек просто потому, что он сильнее, и его ряом стоящий папа, который молчаливо соглашается с будто имеющимся на то правом сына. Потом — смех группы подростков, хлещущий больнее пощечины, когда её тело вдруг неожиданно становится предметом публичного обсуждения и оценки. Далее— первые руки, беззастенчиво нарушающие телесные границы с такой уверенностью, что она теряла дар речи, каменела и забывала о праве на протесты.
И боль, боль, боль… Ещё из-за ситуации с начальником, рассматривающим не её идеи, а грудь. Из-за избранника, обесценивающего горькие слёзы, назвав переживания истерикой. Из-за мужа, выбирающего всякий раз алкоголь, виртуальные игры, друзей, но никогда не её.
Пока это еще не ненависть, нет. Скорее, усталость… Усталость от постоянной необходимости быть настороже, от бесконечных объяснений того, что «Нет!» — законченное предложение, а не начало торга, от чужих советов, вроде: «Будь добрее, будь тише, будь ярче, будь проще, будь умнее, будь другой!».
Всегда другой, никогда не такой, какая есть, потому что она — женщина, а значит, её сущность будто бы есть проблема, которую необходимо решать, корректировать многое то так, то сяк. И с каждым таким исправлением она теряла еще кусочек себя. И поняла, что от неё осталась одна лишь тень, да усталость, тяжелая, лежащая на плечах, как свинцовая накидка.
И ещё когда-то случился Он — не конкретный мужчина, а собирательный образ Принца, иллюзорно воплотившийся в кого-то конкретного. Он вроде, как мечталось, должен был доставать для неё звёзды с неба, но вместо этого принёс с собой собственный ящик с кирпичами: равнодушие, которое ранит серьёзнее крика; невыполненные обещания, обучающие не верить; фразу «Ты сама все придумала» (при её регулярном повторении здравый рассудок через время становится не таким уж и здравым). А она ведь не придумывала. Она чувствовала кожей, она знала сердцем, но ее реальность снова и снова объявляли недействительной…
…и вот уже стены превращаются в крепость, с башнями из страха и рвами из разочарования, а на самой высокой башне поднимается черный флаг — нет, не флаг войны. Флаг жестокого разочарования, флаг сворачивания внутрь самой себя, флаг молчаливой ненависти, которая не брызжет слюной и не ломает мебель, а побуждает отвернуться к стене и заморозить взгляд.
Чтобы понять лучше эту ненависть, нужно спуститься в самую глубину крепости, к ее основам, к первому мужчине, к отцу. Корень ее всегда связан с его фигурой — первого главного представителя мужского мира в её жизни.
Если отец был жестким и гневливым, его крик стал тем фундаментом, на котором выросла вера в то, что мужская сила неотделима от угрозы, а любовь — что-то условное, выдающееся малыми порциями за послушание. Его руки, должные быть самыми надежными, оказались источником страха. И тогда вся мужская сила в мире в её восприятии начала сливаться с опасностью.
Если он был холоден и недосягаем, как вершина горы, — его молчание стало первым уроком того, что любовь мужчины — что-то далекое и неосязаемое, её нужно заслужить, но никогда не получить сполна. Он — ледяная стена, к которой она малышкой прижималась в надежде на отклик, а находила лишь равнодушие.
Если его не было вовсе, отсутствие стало самой громкой и травматичной ролью в спектакле ее детства, пустотой, которую она потом всю жизнь пыталась заполнить кем-то другим, всегда, увы, не тем, всегда слишком аморфным или слишком жестоким.
Если он был надёжным, тёплым и любящим, но рано из жизни ушел, его утрата стала той почти невыносимой болью, на фоне которой все остальные мужчины навсегда остались лишь бледными, неудачными копиями, обреченными на провал, виновными лишь в том, что живы они, а не он, и потому всегда недостаточны.
Но если отец был, как она говорит, идеальным, и, к счастью, здравствующим, если он был опорой, это создавало совсем другое… Она знала, что мужская любовь может быть нежной, надежной и принимающей, а потому, когда шаги претендента на отношения или общение, отдалялись от идеала хотя бы немного, или наблюдалось его относительное равнодушие, рушилась вера в лучшее, а воспринималось происходящее, как обесценивание любви. И даже между мужчиной и женщиной, в целом. Именно этот контраст рвал сильнее всего, поскольку она знала, что бывает иначе.
И вот постепенно ее ненависть становится панцирем, последним способом самообороны, рвом с водой и подъемным мостом, защищающим ее пострадавшее «Я» от новых набегов. И это не столько сама по себе агрессия, сколько отчаяние, способ сказать «Стоп! Моя душа — не ваша территория для завоевания, а я не трофей». Поэтому ненависть порой молчалива, холодна и безразлична, она отключает сопереживание, движение души навстречу мужчине, то самое чувство, которое раньше заставляло прощать и понимать, потому что понимать и прощать больше нет сил. Все квоты исчерпаны.
Но душа — живая субстанция, и ни одна крепость не может вечно находиться на осадном положении. Рано или поздно ненависть, выполнив свою охранительную миссию, хотя бы на мгновение замирает. Не потому, что все прощено, а поскольку женщина захотела стать внутренне сильнее настолько, чтобы больше в ней не нуждаться. И пошла разбираться со своим состоянием к психологу.
И потом она вдруг (на самом деле не вдруг, а в результате внутренней работы), да и обнаруживает не только много другого про себя, но и то, что способна взглянуть на мужчину и увидеть в его глазах не угрозу и не напоминание о прошлом, а его собственную боль, его собственные страхи и его собственные же, возможно, еще более высокие стены. Такое не значит, что она должна броситься эти стены штурмовать, но предполагает обретение дара различать за обобщающим «мужчина» — личность. Это и есть та самая свобода — не от мужчин, а от власти той боли, что когда-то они причинили, свобода от хомута ненависти, свобода проявляющаяся в том, чтобы просто жить, а, может быть даже любить и верить…
Статья "Если отца в детстве не было: какие последствия?" ТУТ
Статья "Любил меня, а женился на Серой Мыши" ТАМ
Статья "Когда доверие разрушено: измена как травма приязанности" ЗДЕСЬ
Статья "«Какие ещё травмы?»: как психика защищает от признания болезненности детского опыта" ВОТ
Статья "Когда детские травмы диктуют жизнь: вопросы и примеры в помощь" ТУТ
Записаться на психологическую консультацию можно: +79609850834, +79963962674 и ЗДЕСЬ